Коджо просыпался задолго до рассвета. Его сердце снова билось, его руки снова дрожали от восторга. Окрыленный этими видениями, он утирал слезы радости. Каждое утро Коджо смотрел на отражение в начищенном блюде, пытаясь убрать счастливую улыбку с обезображенного шрамами лица. Смотрел до тех пор, пока в отражении не появлялась угрюмая маска с застывшими губами.
Боги забрали его женщину, Адонгу. Но Альда, её плоть и кровь – здесь. Ходит по песку, трахается, дерется, пьет вино. Годы поединков с отцом и пленниками, знающими толк в кровопускании, не прошли даром. Дочь крепко держит меч. Коджо мечтал присоединиться к предкам и посмеяться над Баал-Шадором, когда Альда сделает то, о чем мужчины чешут языки уже сотни лет.
Он желал, чтобы Альда стала воином и вождём. Слава богам, Альда желала того же. Дочь желала показать отцу, из чего сделана, превзойти его. Доказать, что старому брюзге и ворчуну нечему её учить. Это заставляло сердце Коджо трепетать от восторга. Он научит её сражаться. А пустыня и боги Закарима поселят в её сердце злобу и ярость.
Желания Коджо и Альды не могли достигнуть старейшин Закарима. Изо дня в день Коджо носил вино и подарки старым шакалам, рассказывал о знамениях, о воле богов и пророчестве Узомы, о головах, принесенных Адонгой из далёких земель. За долгие месяцы старейшины выучили эти истории наизусть.
Многие женщины Кабата сражались с луком и копьём не хуже мужчин, участвовали в походах, приводили рабов. В легендах и преданиях полным-полно смелых и яростных фурий – но кто из них помыслил бы просить старейшину об инициации? Фантазии и амбиции их отцов не заходили так далеко!
Ведь ритуал делает ребенка воином, а значит – мужчиной. Как можно сделать мужчиной женщину? Только воин ведет в бой воинов. Даже великая царица древних керфенидов, мудрая Каджисо, никогда не командовала воинами в песках или в морях, доверяя войско узурпатору Окиве, своему рабу и любовнику.
Многие стыдили Коджо. Многие считали, что старый работорговец желал посмеяться над обычаями соплеменников. Возгордился и потерял разум, решив, что Альда поведет мужчин не в свой шатер, но в бой.
Заклинатель змей и гадатель на потрохах, старейшина Макомбе, притворялся спящим, едва Коджо откидывал полог его шатра. Закатывал глаза, пускал слюну, бормотал о грудях Дейо, о синих цветах и птицах, решив отвечать на бессмысленные просьбы бессмысленными речами.
Беглый книгочей из Алых Королевств, старейшина Сакари, приветливо принимал Коджо. Без зазрения совести благодарил его за вино и дары. Вновь и вновь слушал старые истории. Кивал головой, восторженно хлопал себя по бедрам, когда Коджо рассказывал о кровавых сражениях. Пил вино, улыбался, желал Коджо долгих лет. Но когда старый работорговец переходил к главному, просил Сакари принять копьё дочери – багровел, выпучивал глаза, хватался за голову. Проклинал богов, лишивших соплеменника разума. А на самого Коджо обрушивал потоки чудовищной брани, доступной лишь искусным мастерам проклятий и иноземным чернокнижникам. Сакари проклинал и поносил даже пески, на которых остались следы от сандалий Коджо. Даже светила, что освещают эти следы. Даже ветер, что заставляет их исчезнуть.
Строитель галер, торговец и дипломат, старейшина Абу Акрам, он же Чернобородый Абу, он же Абу из Аль-Маджида, терпеливо слушал рассказы и доводы Коджо. Затем молча поднимал руку, словно караванщик, останавливающий верблюда. Осторожно соглашался с доводами работорговца. Точно подбирал слова, говоря о воле богов и традициях Закарима. Отказывался проводить ритуал, всегда отвечая одним и тем же:
— Старейшина Узома предрек, что твое семя даст великого воина. Причина твоих желаний – вера в эти слова. Так пусть Узома подкрепит слова делом, или откажется от них.
Коджо скрипел зубами и злился. И еще больше злился, понимая, что Абу Акрам прав. Видя, что Альда выросла сильной и быстрой женщиной, он поверил в пророчество Узомы. Но не желал с ним встречаться. Коджо знал, чего пожелает Узома.