Он верил, что делает что-то важное. Что помогает отцу. Что папа гордится им, а всё происходящее — часть какой-то тайной, взрослой миссии.
Он не знал, что именно они перевозят. И не спрашивал.
Однажды, во время одной из таких поездок, они остановились в отеле на побережье.
Белоснежные стены, зеркальные лифты, шорох пальм за окном.
Марио был занят — с утра до вечера звонил кому-то, уходил, возвращался, снова исчезал.
Алехо проводил время в аквапарке: нырял, катался с горок, плескался среди туристов.
Но ближе к вечеру ему наскучило.
Он решил вернуться в номер, чтобы включить дрон и поснимать вечерний город.
Поднялся на лифте, вышел в коридор, где тихо гудели кондиционеры.
Дверь их номера была чуть приоткрыта.
Он потянул за ручку — и замер.
Внутри горел приглушённый свет.
За столом сидел Марио — не один.
Рядом с ним — двое мужчин.
Первый был массивен, с бритой головой и лицом, изуродованным шрамом, пересекавшим глаз.
Второй — в дорогом сером костюме, аккуратный, с очками в золотой оправе и тихими движениями учителя.
На столе стоял раскрытый чемодан, полный денег.
Купюры аккуратно уложены, перевязаны резинками.
Рядом — пакеты с белым порошком, запаянные в плотный пластик.
— Кто это? — хотел спросить Алехо, но не успел.
Человек со шрамом мгновенно выхватил пистолет и направил прямо в дверь.
Щёлкнул предохранитель.
Алехо застыл, как статуя.
— Спокойно! — Марио поднял руку. — Спокойно. Это мой сын.
Несколько секунд стояла тишина.
Только где-то в коридоре проехала тележка уборщицы.
Мужчины переглянулись, потом опустили оружие.
Человек в очках сухо произнёс:
— У тебя странные методы воспитания, Марио.
И оба, молча собрав чемодан и пакеты, вышли из комнаты, даже не взглянув на мальчика.
Когда дверь за ними закрылась, в воздухе остался резкий запах — смесь сигарного дыма, алкоголя и чего-то едкого, как горящая химия.
Алехо стоял посреди комнаты.
Его сердце колотилось.
— Пап, — наконец выдохнул он, — что это было?
Марио затушил сигару, выдохнул и, усмехнувшись, указал на пакеты.
— Это, сынок, волшебный порошок.
Мальчик нахмурился.
— Волшебный?
— Да. — Марио подошёл к окну, распахнул шторы. —
Он делает людей счастливыми.
Глупцам даёт иллюзию ума, больным — на минуту возвращает здоровье, трусам — чувство силы.
А идиотов — убивает быстро.
Он обернулся, и его взгляд стал мягким, почти ласковым.
— Мы с тобой другие. Нам этот порошок не нужен.
Мы просто меняем его на деньги.
А деньги — на свободу.
Он сказал это спокойно, будто объяснял простую истину.
Алехо кивнул. Он не понимал до конца, но верил.
Папа ведь не лгал. Папа всегда знал, что делает.
Позже Марио налил себе виски, сел в кресло и позвал Алехо к себе.
— Сынок, запомни, — произнёс он тихо. —
Мир не делится на хороших и плохих.
Он делится на тех, кто управляет, и тех, кем управляют.
Ты должен быть среди первых.
Эти слова отпечатались в памяти мальчика глубже, чем любые уроки.
Ночью Алехо долго не мог уснуть.
Он лежал, глядя в потолок, и в голове крутилась одна мысль:
«Папа — волшебник.»
Он управлял машинами, людьми, страхом, деньгами — как будто всё это было частью одной и той же магии.
Магии власти, где любое желание можно исполнить, если знаешь нужную формулу.
Алехо ещё не понимал, что эта магия требовала цену.
И что когда-нибудь платить придётся ему.
Глава 10. Засада в пустыне
Так продолжалось не один год.
Неделю Алехо жил своей жизнью — учился, чинил технику, возился с бумагами.
А раз в неделю они с Марио садились в старый пикап и ехали «творить чудо» — так Марио называл их сделки.
И чудо действительно происходило.
Бизнес рос, словно на дрожжах: новые клиенты, новые маршруты, деньги текли рекой.
Но за каждым успехом всегда идёт чья-то зависть.
И однажды зависть обрела имя.
Он вошёл в бар, где Марио привычно пил свой утренний кофе.
Щеголь в дорогом костюме, с часами, которые стоили, как маленький самолёт.
Сел напротив, не спрашивая разрешения.
— Марио, — произнёс он с ледяной вежливостью. — У тебя всё хорошо. Даже слишком.
— Ну… стараемся, — Марио улыбнулся, но глаза его насторожились.
— Стараешься не ты, а твой ангел-хранитель. Но ангелы — существа капризные.
Марио молчал. Человек наклонился ближе.
— Видишь ли, дружище… Когда ты растёшь слишком быстро, кто-то обязательно решит, что ты залез не в свой сад.