— Кто-то вроде тебя?
— Нет, я просто… посыльный. Советую тебе замедлиться.
— А если нет?
— Тогда тебя замедлят другие.
Он встал, достал визитку и медленно положил на стол.
На визитке было всего два слова: "Federal Liaison".
И Марио понял — игра закончилась.
Через неделю они шли по маршруту.
Солнце клонилось к закату, и пустыня переливалась медным светом.
Пять машин, броневики, два пикапа сопровождения.
Марио шутил, Алехо молчал — его что-то грызло изнутри.
И вдруг Алехо поднял голову.
На горизонте — две точки.
Вертолёты.
— Что-то не нравится мне эта музыка, — пробормотал Марио.
Через минуту над ними уже ревели турбины.
Потом появились два страйкера, за ними хамви.
Пыль поднялась стеной, рация зашипела —
и тут из-за холма вышли два MaxxPro.
Марио побледнел.
— Это конец. Целый батальон пришёл по нашу душу.
Вертолёты легли на боевой курс.
Первая ракета врезалась прямо перед головной машиной,
броневик взвился в воздух, перевернулся, пламя вырвалось наружу.
Стреляли страйкеры, вспыхнули машины охраны.
— Алехо, сделай хоть что-нибудь! — заорал Марио.
И Алехо сделал.
Неизвестно как — но небо вдруг ослепило вспышкой:
вертолёты, словно столкнувшись невидимой стеной, сорвались вниз.
Один — прямо на MaxxPro. Взрыв. Огонь. Металл полетел в стороны.
Марио выскочил, схватил гранатомёт и добил вторую машину.
— Назад! — крикнул он водителю. — Через пять минут тут будет вся королевская рать!
Они мчались, оставляя за собой дым и пепел.
На границе Алехо сделал невозможное:
все дроны, все спутники, все камеры видели совсем другое —
будто это они гнались за преступниками,
будто именно Марио был частью армии.
Когда добрались до Виллы, там уже шёл бой.
Пули свистели, стекло сыпалось, небо пылало.
Марио только бросил короткое:
— В горы. На запасную. —
И машина сорвалась с места, скрывшись в зареве заката.
Глава 11. Ночь на вилле
Поздно вечером на виллу приехал брат Марио.
Старый внедорожник без номеров медленно поднялся по извилистой дороге. Фары, пробившие туман, на мгновение высветили кипарисы у ворот, затем погасли. Двигатель затих, хлопнула дверь, и в ночи послышались шаги по гравию.
В дом вошёл высокий мужчина в тёмном пальто. Его лицо было резким, как выточенное из камня.
Марио уже ждал.
Он сидел у камина, держа бокал коньяка, и не сразу поднял глаза.
— Ты опоздал, — тихо сказал он.
— Пробки. Да и… знаешь, не хотелось ехать. — Брат снял пальто, повесил на спинку кресла, сел напротив.
Между ними стоял низкий стол с пепельницей, картой и раскрытой папкой — на листах были схемы, стрелки, цифры. Пламя камина отражалось в очках Марио, придавая его лицу усталое, почти неживое выражение.
Они говорили долго. Сперва спокойно, потом спорили, перебивая друг друга.
Марио что-то объяснял, показывал на карте направления, маршруты. Брат качал головой, жёстко, отрывисто, будто отрезал каждое слово.
— Ты не понимаешь, — говорил Марио. — Всё уже запущено.
— Запущено? Это безумие. У тебя семья, сын.
— Ради него я всё это и делаю!
Он поднялся, ходил по комнате, говорил всё громче.
Огонь в камине дрожал, будто чувствовал напряжение между ними.
Потом, вдруг наступила тишина.
Только потрескивание дров и редкий звон бокала о край стола.
Иногда звучал смех — короткий, нервный, будто они оба понимали, что спорят не о планах, а о судьбе.
Так продолжалось до рассвета.
Когда первые лучи коснулись стекла, они вышли на террасу.
Море внизу дышало сизым паром, и ветер нес соль и холод.
Марио стоял, опершись на перила, глядя в пустоту.
Брат подошёл ближе, сказал тихо, почти шёпотом:
— Всё будет правильно.
— Для кого? — спросил Марио, не оборачиваясь.
— Для всех. Даже если тебе не понравится.
Марио вздохнул.
Обнял брата. Долго, крепко.
И легонько ударил по плечу — коротко, как ставят точку в предложении, где больше нечего добавить.
Он вернулся в дом, прошёл по коридору, где ещё пахло сигарами и кофе.
Открыл дверь в спальню.
Алехо спал, свернувшись калачиком, одна рука висела с кровати, другая сжимала игрушечный дрон.
Марио стоял у порога, долго смотрел на сына.
Свет рассвета падал на его лицо, и в этом свете он казался уже другим — будто где-то внутри принял решение, которое нельзя изменить.
Он хотел что-то сказать, но губы не слушались.