Мгновение — тишина.
Потом крик Изобель:
— Зачем ты его убил?! Я просила только поговорить с ним!
Грик отступил, не веря в происходящее. Сердце билось в висках.
И тут в дверь ворвались полицейские. Слишком быстро, словно стояли за углом.
— На пол! —
Грик замер.
Один из них — невысокий, с металлической вставкой в щеке — подошёл ближе.
Наклонился и прошептал:
— У тебя есть выбор. Или пожизненно на шахтах, или маленькое поручение.
Он вынул из кармана тонкий контейнер.
— Пронесёшь это на корабль. Выбросишь в систему рециркуляции воды. Всё просто. Никто ничего не узнает.
Грик не ответил. Только кивнул.
Его повели прочь.
Тем временем Болтон вышел из «Пенелопы».
Воздух станции был сухим, пах старой прокаленной пылью. Где-то гудели турбины жизнеобеспечения.
Он медленно шёл по коридору, ощущая странную тяжесть в груди.
На панели справа мигал красный сигнал — короткий, одиночный. Не тревога, но предупреждение.
— Командир, — раздался в наушнике голос дежурного офицера. — Зафиксировано вмешательство в систему. Что-то встроилось в поток, но сенсоры не распознали, что это было.
Болтон остановился.
— Заблокировать сектор. Немедленно.
Он уже чувствовал, нет, даже знал: это не случайность.
Тень уже проникла в систему.
Глава 24. Тритон (продолжение)
Утро на Тритоне наступало не с рассветом — здесь его не существовало. Свет просто включался.
Мягкое голубоватое сияние заполняло отсеки, пробуждая уставших людей, будто кто-то медленно раздвигал шторы в огромной железной клетке. В коридорах гудели вентиляторы, в каютах щёлкали системы климат-контроля. Всё шло по расписанию.
Кроме одного.
На утреннем построении недосчитались Грика. Его не было ни в списке на построении, ни в наряде, ни в спальном отсеке. Сержант проверил журнал доступа — отметка о выходе в 05:42, без указания маршрута. Через пятнадцать минут его нашли.
Он лежал в санитарной комнате, на холодном полу, бледный как меловая стена. Его дыхание было прерывистым, руки судорожно сжаты в кулаки, ногти врезались в кожу. На губах — следы пены.
Доктор Лайенс прибежал первым.
— Держите его! — коротко бросил он, доставая из ящика ампулу.
Инъекция. Потом переливание. Потом ещё одно.
Команда смотрела в растерянности. Грик, молодой, крепкий парень, теперь казался прозрачным.
Через пару часов он очнулся. Глаза были мутные, зрачки расширены.
— Что… случилось?..
Доктор вздохнул, снимая перчатки:
— Перебрал. Классическое отравление суррогатом. Везение, что жив.
Он хотел на этом поставить точку, но результаты анализа оказались странными. В крови нашли следы стимулятора — вещества, запрещённого на всех кораблях Альянса. Оно вызывало кратковременную тревожность, галлюцинации и провалы памяти.
— Где он мог это достать? — спросил Лоран, глядя на отчёт.
— Понятия не имею, — ответил врач. — Разве что кто-то ему «помог».
Командование не стало поднимать шум.
Инцидент списали на «неуставное поведение» — мол, парень на Тритоне загулял, не рассчитав дозу. Один из рядовых, Ферст, заявил, что видел Грика вечером в баре «Энигма»: тот якобы сидел один, пил без остановки и выглядел подавленным. После закрытия бара, около полуночи, направился прямо к докам.
Дело закрыли быстро.
Грику велели написать объяснительную, назначили три наряда вне очереди и запрет на выход на поверхность.
На этом всё должно было закончиться.
Но не для Болтона.
Он сидел в кают-компании, глядя в прозрачный иллюминатор.
За стеклом — неподвижный Тритон, тусклый, вечно замороженный. Тонкий ледяной ореол вокруг горизонта отражал слабый свет далёкого Солнца. Тишина была почти физической. Только тихое гудение систем напоминало, что жизнь здесь поддерживается искусственно — как память, питаемая из резервного источника.
Болтон держал в руках чашку кофе, но давно остыл и сам напиток, и интерес к нему.
В голове не отпускала навязчивая мысль. Слова, услышанные им накануне, эхом повторялись где-то на грани сознания:
«Передайте этот код Болтону…»
Кому? Себе?
Или тому, кто придёт позже?
Он не знал.
Но знал другое — с этого момента всё изменилось.
Слишком много странностей: внезапное отравление Грика, появление стимулятора, ложные показания свидетеля, тревожная тень в «Пенелопе». Всё складывалось в картину, которая пока не имела формы, но уже имела направление.
Он откинулся на спинку кресла, сжал виски.
Мысли путались.