и глаза его при этом были не добрыми, не пастырскими.
Скорее — изучающими, как у учёного, наблюдающего редкий феномен.
Лена видела такие взгляды раньше.
Так смотрели люди в DARPA — когда она ещё была подопытной,
и кто-то ставил галочки в протоколах, наблюдая, как меняется её пульс и активность нейронов.
Так не смотрят на человека.
Так смотрят на ключ.
Иногда ночью она просыпалась и видела свет фонаря у их дома.
Силуэт, похожий на Рафаэля, стоял неподвижно у калитки.
Ветер трепал сутану, песок сыпался с края обрыва, и в этом молчаливом присутствии было что-то тревожное, словно он ждал знака — или приказа.
Алехо, казалось, всё чувствовал.
Он не выходил к нему.
Лишь однажды, стоя у окна, сказал тихо:
— Он не из тех, кто молится Богу.
— А кто же он? — спросила Лена.
— Из тех, кто ищет в людях код.
.
Глава 3. Ночная исповедь
Ночами отец Рафаэль исчезал.
Не тайком — просто уходил, когда деревня уже спала, и только глухой стук дверей в доме при храме говорил о том, что священник снова отправился в путь.
Он надевал тёмный плащ, снимал крест с груди и прятал его во внутренний карман.
Содилсчя на старый велосипед, скрипящий и пахнущий ржавчиной, и ехал по пустой дороге вдоль побережья.
Море шумело где-то рядом, волны сверкали в лунном свете, а вдали, за солончаками, мерцали огни вилл и складов.
Туда, где кончалась зона рыбаков и начинался мир, где закон и власть имели совсем другое лицо.
Через час пути начинались холмы — голые, с проплешинами кактусов и редких пальм.
Посреди них стоял дом, высокий, с ровными линиями стен, огороженный бетонным забором и железными воротами.
У ворот — два охранника с автоматами и свет фонаря, дрожащий в густом воздухе ночи.
Рафаэль спешивался, ставил велосипед у обочины и шёл пешком.
Его знали. Его не останавливали.
Он кивал, проходя мимо, и поднимался по ступеням к двери, откуда уже тянуло запахом кофе и сигарного дыма.
Дом принадлежал дону Марио Эспехо — человеку, которого в округе боялись больше, чем штормов.
Официально он владел фермами какао и рыболовецкими судами, а неофициально — всем, что приносило прибыль:
контрабандой, оружием, людьми, редкими данными.
В гостиной, где всегда горел камин и играло старое танго, Рафаэль входил, словно к знакомому.
Он не кланялся и не крестился.
Он просто садился.
И Марио это устраивало.
— О, наш святой отец, — говорил дон, растягивая слова, наливая янтарный ром в два бокала. — Опять пришёл отпустить мне грехи?
— Лучше кофе, дон, — отвечал Рафаэль, садясь в кресло. — Ром мешает думать.
— Думать — это моя работа, — усмехался Марио. — Твоя — прощать.
Они были похожи — оба старели без спешки, оба говорили спокойно, как люди, у которых нет ни страха, ни совести,
только опыт и привычка всё видеть заранее.
Марио откинулся в кресле, сделал затяжку сигарой:
— Что нового в вашей святой деревне? Русские ещё там?
Поют песни про звёзды, как ты говорил?
Рафаэль ответил не сразу.
Он достал из кармана блокнот, пролистал пару страниц и сказал:
— Они не такие простые, как кажутся.
Женщина — учёный, работала в биолаборатории DARPA.
Муж — инженер-электронщик, делает странные конструкции из подручного хлама.
А мальчик… мальчик особенный.
Марио приподнял бровь:
— Особенный? Как?
— Его зовут Алехо. Он не просто ребёнок.
Кольцо, которое он носит, — не украшение.
Это устройство связи, но не цифровой природы.
Оно работает на нейронном уровне, напрямую взаимодействуя с мозгом.
Я видел, как он управляет техникой — без пульта, без касания.
Просто мысленно.
Марио усмехнулся, но в глазах мелькнул интерес:
— И это можно украсть? Или хотя бы повторить?
Рафаэль покачал головой:
— Нет. Оно не активируется без него.
Кольцо — часть его сознания.
Если снять — оно умрёт.
Чтобы оно работало, нужен сам мальчик.
Дон Марио откинулся, тяжело выдохнул и закурил новую сигару.
— Мальчик… — протянул он. —
Мы не торгуем детьми, отец. Ты это знаешь.
Рафаэль наклонился вперёд.
Его голос стал тише, холоднее:
— Это не ребёнок, дон. Это ключ.
Ключ к управлению любой системой.
Он может остановить беспилотники, изменить радиосигнал, вырубить энергосеть или вызвать сбой в спутниковой связи.
И он этого не осознаёт.
Пока не осознаёт.
Марио затушил сигару, долго смотрел в огонь.
— И что ты предлагаешь, святой отец? Убрать родителей?