Иногда ему казалось, что всё происходящее не просто цепь случайностей, а часть какого-то эксперимента. Словно кто-то незаметно изменяет структуру событий, добавляя в неё сбои, непредусмотренные связи.
— Командир, разрешите обратиться? — раздался голос с порога.
Это был Лоран.
— По делу Грика. Есть кое-что странное.
— Говори.
— В отчётах станции нет данных о его перемещении между секторами. Как будто он перемещался без отметок. А это невозможно без разрешения системного доступа.
Болтон посмотрел на него внимательно.
— Кто ещё знает?
— Никто. Я только что проверил.
— Хорошо. Ничего не предпринимай. Пока.
Когда дверь за Лораном закрылась, Болтон встал и подошёл к окну.
Тритон светился тускло и безмолвно. Казалось, сама планета наблюдает за ним.
Он вспомнил ту же тревогу в ресторане, странное ощущение взгляда, исходящего не от человека, а от пространства. И теперь всё сошлось — словно за каждым событием стояла не сила, а намерение.
Он тихо произнёс, почти шёпотом:
— Если это не случайность… значит, кто-то уже вмешался в ход событий.
Эти слова остались висеть в воздухе, как заклинание.
За иллюминатором вспыхнула крошечная точка света — может, спутник, может, дрейфующий обломок. Болтон смотрел на неё, пока она не исчезла.
Он ещё не знал, что в этот самый момент в служебном отсеке станции офицер связи получал зашифрованный пакет, отправленный неизвестным отправителем с внутреннего узла «Гелиоса-9».
Пакет содержал короткую строку данных, состоящую всего из трёх символов.
B-Ω-01.
Глава 25. Первые признаки
Первые несколько дней полёта прошли без происшествий.
Системы работали стабильно, температура в отсеках держалась в пределах нормы, корабль держал курс на северный узел орбиты Плутона.
Дежурные смены сменяли друг друга, отчёты заполнялись автоматически, и даже Болтон позволил себе впервые за долгое время расслабиться — если это слово вообще можно было применить к человеку, который прожил полжизни среди машин и тайн.
Он стоял в командной рубке, наблюдая за спокойным биением индикаторов на центральной панели.
Шум двигателей, размеренный, как дыхание спящего зверя, действовал успокаивающе.
Экипаж адаптировался к перелёту.
По всем признакам — штатный рейс.
Но спокойствие оказалось иллюзией.
Первый сбой произошёл внезапно, и не в приборах — в людях.
Во втором взводе первой батареи произошёл странный случай.
Матросы отказались заступать в караул. Без объяснений.
Когда Болтон прибыл в сектор, перед ним стояли шесть человек — усталые, но не пьяные, не истеричные. Просто молчаливые.
Они смотрели в пол, словно каждый из них осознавал что-то, что не мог выразить словами.
— В чём дело? — спросил он ровно.
Молчание.
Только дыхание, и редкий, невидимый в отсеке ток воздуха.
Сержант Марш, командир взвода, шагнул вперёд.
— Командир… — начал он, голос дрожал, — мы…
Он осёкся, будто язык не слушался. Потом вдруг заплакал — беззвучно, по-детски, так, как плачут только те, кто впервые почувствовал, что всё вокруг рухнуло.
— Я за вас жизнь отдам, братцы, только простите меня… — сказал он хрипло, и через минуту, пока Болтон отдавал приказ привести его в чувство, Марш исчез в соседнем отсеке.
Нашли его в санитарной комнате — ремень, труба, ноги на полу. Успели.
Жив. Но взгляд — как стекло, за которым никого нет.
После этого корабль изменился.
Сначала — незаметно.
Потом — необратимо.
То кок добавил в суп вместо соли сахар, и потом клялся, что не помнит, как это сделал.
То доктор перепутал препараты и выдал целому взводу слабительное под видом витаминного комплекса.
Когда Болтон вызвал его, тот стоял с кругами под глазами и твердил одно и то же:
— Я всё проверил трижды. Я не мог ошибиться. Рука сама нажала не ту кнопку.
А потом вахтенный офицер Риган, человек с идеальной служебной характеристикой, внезапно вскочил с кресла на мостике и, побледнев, указал на экран.
— Там… — прошептал он. — Прямо по курсу. Ангел.
Весь экипаж бросился к мониторам. На радаре — пустота.
Но Риган не отводил взгляда, губы его дрожали.
— Он был там, я видел. С крыльями из света…
После этого офицера сняли с дежурства.
Ему поставили диагноз «острый нервный срыв», но Болтон видел в его глазах не безумие — страх. Настоящий, холодный, когда человек понимает, что границы мира больше не работают.
Поначалу всё это списали на усталость, замкнутое пространство, тоску по дому.