Глава 38.1 Караульное помещение.
Арес сидел у большого иллюминатора караульного помещения тюремного комплекса «Тишина». Плутон и так был воплощением конца света, теперь же со смертью солнца стал абсолютно безжизненен. Вокруг — мгла и бесконечный холод космоса: ряды деактивированных роботов-стражей, их безликие корпуса, отражали холодный свет тусклого освещения станции, словно они были собранный из лунного реголита. Снаружи, внизу, на чёрной поверхности планеты, едва различимым силуэтом стоял Храм Лукоса — тот самый храм, который он перенес сюда, вырвав его из будущего, когда священник исполнил свою миссию.
Арес смотрел в окно долго и без движения. Его лицо было спокойно — не отрешённо, а как у того, кто видит в деталях четкую математику мира. В этой тишине к Аресу тихо подошёл священник. Он, как будь то, подкрался к нему, робко еле слышно, почти беззвучно, и произнес, голос его дрожал, и был заискивающим, как будто обращался к судье, последней инстанции с надеждой благочестивого, ожидающего прощения.
— Вы всё видите, — проговорил он, — вы всё знаете. Вы не жалеете, что забрали меня из моего мира? Не жалеете, что разлучили меня с людьми, с жизнью, с тем, что мне было дорого?
Арес повернул голову. Взгляд его был холодным, даже пренебрежительным, как у человека, который смотрит на назойливую муху.
— Дорогой священник Храма Лукоса, — сказал он спокойно, — если бы я тебя не забрал, разгневанная толпа распяла бы тебя на площади. И то, что ты собирался сделать с Болтоном в твоём мире, скорее всего, произошло бы с тобой самим. Ты — проклятая личность в том мире; ты — вредоносен по своей сути. Ты ведёшь за собой не ради спасения, а ради разрушения.
Священник смутился, губы дрогнули, он чуть наклонился, будто ожидая удара.
— Вы называете меня злодеем, — прошептал он, — но разве вы не понимаете? Я хотел спасти людей. Я избрал путь, который казался мне единственным…
Арес улыбнулся — не весело, а как учёный, у которого в тетради записаны доказательства теоремы, которой он занимался последнее время.
— Спасти? — переспросил он. — Ты называешь спасением то, что разрушает тонкие связи. Ты был ради своей выгоды готов пожертвовать многим. Это тщеславие, не спасение. Ты — актёр на сцене своей гордыни.
Он встал и подошёл ближе к иллюминатору. В отражении стекла храм выглядел крошечным и чужим, как модель.
— Ты думаешь, что похож на меня, но я не такой как ты. И хотя я уничтожил цивилизацию, — продолжил Арес, глядя на священника, — потому что она вела вселенную к гибели. Эта цивилизация сгнила изнутри, она бы истребила сама себя в бесконечных повторениях. Ты же напротив — причина, не стабильности символ разрушения. Но ты не сможешь понять этого, ибо твоя вера — зеркало, в котором ты видишь лишь свою важность, только себя.
Священник сделал шаг вперёд, голос у него задрожал, но он не ушёл.
— Вы называете моё дело тщеславием, — произнёс он тихо. — Но если вы уничтожили мир ради «шанса к развитию», как вы говорите, — чем вы тогда лучше меня?
Арес посмотрел на него так, будто взвешивал каждую возможность ответа, и сказал без тени сомнения:
— Я не твой судья. Я архитектор. Я встряхнул систему, потому что она шла к стагнации; я дал толчок, чтобы появился новый поток. Возможно, цена велика. Возможно, многое погибло. Но это не просто разрушение ради разрушения — это расчёт. Ты же действовал как слепец с факелом в библиотеке, поджигая полки, чтобы увидеть, что останется.
Священник опустил глаза. На его лице блеснула усталость, но в губах осталась попытка оправдаться.
— Болтон… — пробормотал он. — Болтон всегда верил, что можно сохранить лучшее. Он…
— Болтон — идеалист, — перебил Арес. — Идеалисты хороши в том, чтобы верить. Но вера слепа перед законом больших систем. Он и ты — две стороны одной медали. Вы оба совершаете непредсказуемые и пагубные поступки, каждый по-своему. И этим вы похожи больше, чем думаете.
Священник чуть кивнул, словно признал некоторую правду, но в его глазах всё ещё горел огонёк веры.
Арес повернулся к иллюминатору снова, ладонь упёр в стекло, и добавил тихо, с холодной отрешённостью:
— Ты хочешь быть памятником? Хочешь, чтобы люди поставили тебя в музей и поклонялись? Я могу помочь. Я могу устроить так, что ты будешь там, в твоём храме, холодный и вечный. Люди будут приходить и смотреть на экспонат, и думать, что это — святость. Или тебя оживят лет так через тысячу и превратят в идола для массового поклонения. Ты станешь тем, чем всегда мечтал — символом. Разве это не красиво?