— Сделай то, что должен, — сказал он мальчику.
Прислуга вынесла тяжёлый сельскохозяйственный дрон; его крюк блеснул в свете прожекторов. Диего закричал, когда один из людей прикрепил крюк к ремню на его поясе. Он бормотал мольбы, просил пощады — слова в тонули в пустоте ночи.
Марио подошёл к Алехо и тихо, с ненавязчивой заботой, прикоснулся к его голове:
— Надень, — сказал он. — Сделай так, как должен. Отмсти за своих.
Мальчик надел кольцо. На секунду всё утихло — море, ветви, даже крики казались отдалёнными. Дрон поднялся, взвился над бассейном; над вольером с крокодилами нависла пауза, как перед грозой. Прозвучал лёгкий щелчок — и Диего, истошно крича, полетел в низ.
Крики прекратились так же внезапно, как и начались. Никто уже не слышал слов и мольбы. Те, кто стояли вокруг, посмотрели друг на друга, затем отвернулись — не каждый мог выдержать, что видел и слышал в ту ночь. Алехо смотрел до конца.
Марио опустился на колени перед Алехо, взял мальчика за плечи и крепко прижал к себе. Голос его был мягок, но в нём не было ни капли сомнения:
— Родителей тебе не вернуть, — сказал он. — Но ты поступил, как настоящий мужчина. Ты отомстил. Они теперь на небесах. Я обещаю: я буду твоим отцом. Затем он встал и произнёс почти по театральному, с пафосом. Слушайте, все кто здесь присутствует, и скажите своим знакомым, а те пусть расскажут своим знакомым. Если хоть один волос упадёт с его головы — вы все пожалеете, вы будете пить свою собственную кровь пивными кружками.
Он поднял Алехо на руки, и в ту же секунду вокруг послышался шёпот — словно весь дом принимал нового хозяина. Марио шёл вперёд, держа ребёнка высоко над головой, и громко говорил:
— Это мой сын.
Так закончилась прежняя жизнь Алехо. Так началась другая — под покровом силы, которой он ещё не до конца понимал.
Глава 7. Под опекой дона Марио
Марио окружил Алехо такой заботой, о какой мальчик даже не мог мечтать.
С того самого дня, как он переступил порог виллы, его жизнь изменилась. Дом стоял в уединении — белый, как кость, с террасами, утопающими в зелени, и бассейном, где в прозрачной воде плавали крошечные серебряные рыбки. Вечером, когда солнце садилось , всё вокруг заливалось мягким золотым светом, и Алехо казалось, будто он живёт внутри сна, из которого не хочется возвращаться.
Марио лично позаботился, чтобы у мальчика было всё.
Он привёз из столицы бывшего профессора математики — сухого, но невероятно умного человека, который учил Алехо видеть числа как живые существа, разговаривать с ними, как с друзьями.
Музыку ему преподавал старый маэстро из Буэнос-Айреса, седой, с длинными пальцами пианиста и мягким голосом. Он рассказывал о том, как в юности играл в кафе, где пел Гардел, и как однажды услышал в шуме улицы ритм, который потом лег в основу его лучшего танго.
Марио нанял также преподавателя философии, мастера джиу-джитсу, учителя этикета.
Он говорил:
— Пусть знает всё. Пусть ни в чём не уступает сильным этого мира.
Алехо жил как в теплице — под стеклом, где даже ветер звучал приглушённо.
Он просыпался в просторной комнате с панорамными окнами, за которыми медленно плыли облака, и начинал день с чашки горячего шоколада, приготовленного по старинному рецепту, привезённому из Неаполя.
Днём учился, а вечерами играл или занимался с компьютерами, которые стояли в отдельной лаборатории, построенной специально для него.
Если ему хотелось чего-то — новой модели дрона, редкой книги или набора микросхем, — стоило лишь обмолвиться за ужином, и наутро всё это уже ждало его на столе.
— Тебе понравится, — говорил Марио, протягивая очередную коробку. —
Попробуй сделать что-то своё.
Иногда мальчик запускал дронов над вольером, дразня крокодилов мясом, привязанным к верёвкам.
Крокодилы вздрагивали, щёлкали зубами, вода вскипала разлетаясь на тысячи брызг, а Алехо хохотал, отступая на несколько шагов назад.
Марио, стоявший у окна, только улыбался и сам приносил новые куски, говоря:
— Пусть тоже развлекаются, эти чудовища. У каждого должна быть своя игра.
Время шло, и Алехо всё меньше помнил о прошлом.
Слово “Елена” звучало теперь чуждо, будто из другого мира.
Он привык, что всё, чего он хочет, происходит почти мгновенно.
Со временем он стал звать Марио отцом, и Марио не поправлял его.