Жрец, не глядя им в глаза, произнёс длинную фразу на древнем, певучем языке.
Музыканты у лестницы храма ответили мелодией — медленной, обволакивающей.
Она не была просто музыкой: казалось, будто воздух вибрирует, и слушаешь не ушами, а внутренними органами, звуки, порождённые самой вселенной.
Сначала мягкая, тягучая, она постепенно уходила вглубь, словно начинала слушать сама себя, складываясь в сложный зеркальный резонанс.
На возвышении справа группа людей в белых одеяниях разыгрывала сцены.
Сначала это были бытовые картины: охота, жатва, рождение ребёнка.
Потом — битва, буря, корабль, уходящий в небо.
И вдруг Болтон понял, что видит себя.
Его — в скафандре, с карабином, стоящего у шлюза;
его — в лаборатории, перед пульсирующим резонатором времени;
его — под куполом станции, где мерцал код Анны.
Но образы были искажённые, будто переснятые по чужим воспоминаниям, из параллельной версии его судьбы.
Он сидел неподвижно, сжимая кулаки, и в какой-то момент сказал тихо, почти шёпотом:
— Не нравится мне всё это. Слишком красиво. Слишком… правильно.
Анна посмотрела на него. В её глазах отражался свет чаш с огнём.
— Они показывают память, — сказала она. — Но не нашу. Память самой планеты.
Праздник длился до глубокой ночи.
Жрецы сменяли друг друга, принося новые блюда, наполняя кубки, повторяя всё те же ритуальные фразы.
Музыка не прекращалась ни на миг.
Казалось, сам воздух вибрирует от какого-то скрытого ритма — древнего, почти математического.
Некоторые из солдат начали зевать, потом засыпать прямо за столом.
Их головы опускались на золотые тарелки, на губах застывала улыбка.
Когда наконец последняя чаша была опустошена, жрец поднялся.
Он сложил руки, произнёс короткую фразу — и музыка мгновенно оборвалась.
Площадь накрыла тишина.
Человек в сером перевёл, глядя куда-то мимо Болтона:
— Гости насытились. Теперь — отдых. Завтра Великий Солнце явит им своё истинное лицо.
Болтон почувствовал, как холод прошёл по спине.
Фраза звучала как благословение, но по интонации напоминала приговор.
Их проводили в каменные покои, отделённые от храма длинным коридором.
На стенах мерцали огни, похожие на глаза.
Каждый шаг отдавался эхом, будто в подземелье.
Комната, где разместили Болтона и Анну, была украшена резными плитами с изображениями солнц — сотен, тысяч солнц, одно внутри другого.
Но среди них он заметил странное: в центре каждой композиции находился тёмный круг, чёрная сфера без отражения.
Анна подошла к стене и коснулась её ладонью.
— Они поклоняются не свету, — сказала она. — Они поклоняются тому, что остаётся, когда свет исчезает.
Болтон долго молчал.
Потом тихо ответил:
— Тогда этот пир был не в честь жизни. Это было прощание.
Снаружи снова зазвучала музыка — теперь тихая, как дыхание.
Ночь сгущалась.
А где-то под землёй, за толстыми плитами, уже шло приготовление к завтрашнему дню.
Глава 68.1. Утро после пира
Солнце медленно поднималось над горами, и первый луч коснулся вершины Храма.
На шпиле, увенчанном символом бога Солнца, вспыхнул огонь — чистый, золотой, словно само небо заговорило с камнями.
Отражение совпало с солнечным светом, и в тот миг весь город озарился сиянием, будто дыханием иного мира.
Крыши домов заискрились, словно покрытые жидким янтарём, а на площади у подножия Храма начали собираться люди — одни молча, другие говорили шепотом, словно боясь спугнуть мгновение прихода священного света.
Пир закончился глубокой ночью.
Город спал, а путники — Арес, Болтон, священник, Кривой Джо и остальные — ночевали в большом каменном зале на нижнем уровне святилища, решив спать в месте и не стали разбредаться по кельям почуяв не ладное.
Воздух был спертым, от запаха вина и перегара, дыма и ладана, впитавшегося в стены храма за столетия.
Некоторые рыцари света спали прямо на полу, другие, не дождавшись рассвета, бродили по помещению, ожидая внезапное нападение.
Болтон сидел у окна, глядя, как рассвет прокрадывается внутрь — по ступеням, по лицам, по оружию, стоящему у стены.
Он заметил, как золотой свет скользнул по руке Ареса — холодной, неподвижной, будто выточенной из металла.
Арес не спал. Он сидел, склонив голову, будто вслушиваясь в какие-то не слышимые остальным звуки мира.
Внезапно тишину разорвали крики.
Голос был надтреснут, отчаянный — будто кто-то потерял разум.
Дверь распахнулась, и в зал вбежал жрец — бледный, дрожащий, с пеной у рта, глаза навыкате, в них отражалось солнце, как в зеркале без души.