– Я работаю с полицией. Но я не полицейский.
– Терпеть не могу, когда говорят загадками! Либо будьте правдивы, либо убирайтесь к черту!
Я поразмыслил, что же делать.
– Маргарет Доплмайер, – произнес я наконец. – Я не хочу, чтобы она потеряла работу из-за того, что я вам скажу.
– Мэгги? – Он фыркнул. – Не переживайте за нее, я не собираюсь направо и налево кричать, что это она привела вас ко мне. Она совсем повесила нос, ей нужна интрига, чтобы вновь обрести вкус к жизни. Я достаточно много общался с ней, чтобы понять: она изо всех сил цепляется за теорию всемирного заговора. Помашите перед ней чем-то подобным, и она кинется к вам, как форель на мушку. Убийство Кеннеди, неопознанные летающие объекты, кариес – все это результат всеохватного сговора анонимных злых гениев. Не сомневаюсь, что вы это уже поняли и удачно этим воспользовались.
В его устах я выглядел конченым макиавеллистом[99]. Я не стал это оспаривать.
– Нет, – сказал ван дер Грааф. – У меня нет интереса разрушать жизнь Мэгги. Она мой друг. А кроме того, моя преданность данному заведению далеко не слепа. Я терпеть не могу некоторые стороны этого места – моего настоящего дома, если хотите.
– Вроде крюгеров?
– Вроде окружения, которое позволяет процветать крюгерам и иже с ними.
Он пошатнулся, слишком большая голова свесилась набок.
– Выбор за вами, молодой человек. Выкладывайте или проваливайте вон.
И я ему все выложил.
* * *
– Ничего в вашей истории меня не удивляет, – сказал профессор. – Я не знал ни о смерти Стюарта Хикла, ни о его сексуальных предпочтениях, но ни то ни другое меня ничуть не шокирует. Он был плохим поэтом, мистер Делавэр, очень плохим, – а для плохого поэта не существует никаких границ.
Я припомнил стихотворение на смерть Лайлы Тоул в конце выпускного альбома. Теперь стало ясно, кто такой «С».
– Когда вы упомянули Тимоти, я сразу встревожился, поскольку не знал, не работаете ли вы на Крюгеров. Удостоверение, которое вы мне показали, очень похоже на настоящее, но такие штучки легко подделать.
– Позвоните детективу Делано Харди из полицейского дивизиона Западного Лос-Анджелеса. Он скажет вам, на чьей я стороне. – Я очень надеялся, что он не станет ловить меня на слове – черт его знает, как отреагирует Харди.
Ван дер Грааф задумчиво посмотрел на меня.
– Нет, это вряд ли понадобится. Лжец из вас аховый. По-моему, я могу интуитивно понять, когда вы говорите правду.
– Спасибо.
– Не за что. Комплимент напрашивался сам собой.
– Расскажите про Тимоти Крюгера, – попросил я.
Он прищурился на меня, словно гном, сотворенный в голливудской лаборатории спецэффектов.
– Первое, на чем бы я хотел сделать акцент, – это что зло Крюгеров не имеет никакого отношения к богатству. Они вполне могли быть злыми бедняками – насколько я представляю, некогда так оно и было. Если это выглядит, будто я пытаюсь оправдать и сам себя, то так оно и есть.
– Я понимаю.
– Очень богатые – это не зло. Так сказать, большевистская пропаганда наоборот. Это совершенно безобидная публика – полностью замкнутая в своем тесном мирке, скрытная, обреченная на угасание. – Он отступил на шаг, будто отпрянув перед лицом своего собственного пророчества.
Я терпеливо ждал.
– Тимоти Крюгер, – произнес наконец ван дер Грааф, – это просто убийца. Без лишних слов. То, что его так и не арестовали, не осудили и не посадили в тюрьму, никоим образом не умаляет его вины в моих глазах. История берет начало семь… нет, восемь лет назад. Был тут один студент, фермерский паренек из Айдахо. Умница, сложен, как Адонис. Фамилия его была Сэксон. Джеффри Сэксон. Он приехал сюда учиться – первый в своей семье, кто закончил среднюю школу, мечтал стать писателем… Его взяли на спортивную стипендию – гребля, бейсбол, футбол, борьба, – и он ухитрился преуспеть во всем этом, учась на круглые пятерки. В качестве профильного предмета выбрал историю, и я был его научным руководителем, хотя на тот момент уже не преподавал. Мы очень много беседовали – здесь, прямо в этом кабинете. Вести беседы с этим парнишкой было истинным удовольствием. У него имелся настоящий вкус к жизни, истинная жажда знаний.
В уголке одного печального голубого глаза собралась слеза.
– Простите. – Старик вытащил льняной платок и промокнул щеку. – Пыльно тут; пусть уборщицу пришлют, что ли…
Он пригубил виски, и когда вновь заговорил, голос его ностальгически ослаб.