Его лицо все темнело. От усилий, подумал я. Малиновый сменился багровым, потом густо-красным, и вдруг – яркий всплеск красок. Курчавые волосы взрывом разлетелись во все стороны. Кровь, яркая и свежая, хлынула у него из носа, ушей, изо рта. Глаза широко раскрылись, неистово моргая. Выражение великой обиды на гротескном лице. Булькающие звуки из-под второго подбородка, укутывающего глотку. Сверху дождем посыпались иголки и треугольнички битого стекла. Его инертная туша прикрыла меня от них.
Световой люк зиял теперь открытой раной. Оттуда высовывалось лицо. Черное, серьезное. Делано Харди. Рядом еще что-то черное – дуло винтовки.
– Держись, консультант, – сказал он. – Ща мы тебя вытащим.
* * *
– Твоя рожа сейчас пострашней моей, – сказал Майло, стаскивая с меня Маккафри.
– Угу, – отозвался я, силясь артикулировать ртом, в котором будто перекатывались бритвенные лезвия. – Но моя-то через пару дней будет выглядеть получше.
Он ухмыльнулся.
– Мелкая вроде в порядке, – донесся из задней комнаты голос Харди. Он вышел с Мелоди на руках; та вся дрожала. – Цела. Отделалась легким испугом, как пишут в газетах.
Майло помог мне подняться. Я подошел к ней и погладил по волосам.
– Все будет хорошо, детка. – Забавно, как в тяжелые минуты с губ сами собой срываются расхожие банальности.
– Алекс, – пролепетала она. Улыбнулась. – Вы сейчас такой смешной…
Я сжал ее руку, и она опять прикрыла глаза. Сладких снов.
В «Скорой» Майло стряхнул с ног туфли и сел, как йог, сбоку от моих носилок.
– Мой герой, – сказал я. Получилось что-то вроде «м-м-милой».
– Это теперь надолго, приятель. Предоставление «Кэдди» по первому запросу, ссуды наличными без процентов, даровая терапия…
– Другими словами, – с трудом проговорил я сквозь опухшие челюсти, – все как обычно.
Он расхохотался, похлопал меня по руке и велел заткнуться. Фельдшер «Скорой» с этим был полностью согласен.
– Этому человеку придется ставить лигатуру, – сказал он. – Ему нельзя разговаривать.
Я начал было протестовать.
– Ш-ш! – угомонил меня фельдшер.
Где-то через полмили Майло посмотрел на меня и покачал головой.
– Ты редкостный счастливчик, дружище. Я вернулся в город лишь полтора часа назад и получил записку от Рика перезвонить тебе. Звякнул тебе домой. Там была Робин, сам понимаешь, в каком настроении – о, нейдет мой рыцарь, нейдет! Ты договорился с ней поужинать в семь, а тебя все нет! Она говорит, что на тебя, старого-обязательного, опаздывать не похоже, и не могу ли я что-нибудь по этому поводу предпринять. Заодно посвятила меня в твои экскурсии – гляжу, ты в мое отсутствие жужжал, как пчелка, так оно? Заскочил к себе в отдел – в выходной, наверное, надо добавить – и получил это загадочное послание насчет Крюгера мелким почерком – Дел Харди тот еще каллиграф, – и еще что-то типа того, что он собирается в Ла-Каса. Поехал к Крюгеру, продрался сквозь твою баррикаду, нашел его увязанного в куль и испуганного до усрачки. Он совсем сдулся, сразу все вывалил, даже вопросов не пришлось задавать – удивительно, что делает небольшая сенсорная депривация![129] Кинул сообщение на пейджер Делу, застал его в машине на Пасифик – где по-прежнему пробки в этот час, из-за всех этих продюсеров и старлеток, которые едут домой, – убедил, что это «код три» и что надо с сиреной и мигалками валить всю дорогу по обочине. В дело вступили профи, а остальное уже и вспоминать не стоит.
– Я не хотел полномасштабного рейда, – мучительно выдавливал я слова. – Не хотел, чтобы что-нибудь случилось с малышкой…
– Пожалуйста, замолчите, сэр, – вмешался фельдшер.
– Цыц, – тихо проговорил Майло. – Ты сделал великое дело. Спасибо. Хорошо? Только не делай этого снова. Чайник.
«Скорая» остановилась возле приемного покоя больницы Санта-Моники. Я знал это место, потому что прочитал здесь несколько лекций персоналу на тему психологических аспектов травмы у детей. Сегодня, похоже, придется обойтись без лекций…
– Ты как? – спросил Майло.
– Ум-гм.
– Ладно. Пусть теперь за дело берутся белые халаты. А мне пора бежать – буду брать судью.