– Как ты думаешь, почему они хотят забрать ребенка из клиники?
– Я знаю, что Рауль винит во всем людей из «Прикосновения» – он просто маниакально боится любой холистики, – но твердой уверенности ведь нет. Быть может, во всем виноват он сам. Быть может, он испортил отношения с родителями – описывая процедуру лечения, он бывает очень агрессивным и тем самым отталкивает многих.
– Кажется, Рауль считает, что виноват практикант.
– Оджи Валькруа? Оджи прислушивается только к собственному мнению, но человек он хороший. Один из немногих врачей, кто находит время поговорить по душам с родителями, проявить человеческие качества. Они с Раулем друг друга на дух не переносят, что, в общем-то, объяснимо, если их знать. Оджи считает Рауля фашистом, а тот видит в нем врага, ведущего подрывную деятельность. Скажу тебе прямо, Алекс: работать в этом отделении очень весело.
– А что насчет этих «прикоснувшихся»? – спросил я.
Бев пожала плечами.
– Ну что я могу сказать? Еще одна кучка заблудших душ. Я о них мало что знаю – таких маргинальных групп сейчас столько, что разобраться в них может только специалист. Пару дней назад двое заглядывали сюда. Мужчина похож на учителя: очки, редкая бородка, нудные манеры, коричневые ботинки. Дама постарше, лет пятидесяти, из тех, кто, вероятно, в молодости был «горячей штучкой», но с годами все растерял. Взгляд у обоих закостенелый «мне известна сокровенная тайна вселенной, но тебе я ничего не скажу». Муниты[15], кришнаиты, эсты[16], «прикоснувшиеся» – все они на одно лицо.
– Но ты не думаешь, что это они переубедили Своупов?
– Возможно, «прикоснувшиеся» стали последней каплей, – допустила Бев, – но я никак не могу себе представить, что виноваты во всем они одни. Рауль ищет простые ответы, ищет козла отпущения. Таков его стиль. Большинство врачей такие. Немедленное решение сложных вопросов. – Отвернувшись, она скрестила руки на груди. – Если честно, я устала от всего этого, – тихо добавила она.
Я вернул ее к Своупам:
– Рауль гадает, имеет ли к этому какое-либо отношение возраст родителей. Ты не уловила никаких намеков на то, что рождение мальчика явилось нежелательной случайностью?
– Я не настолько сблизилась с ними, чтобы затрагивать подобные темы. Мне повезло уже в том, что я смогла получить хоть какие-то крохи. Отец улыбался, называл меня «милочкой» и тщательно следил за тем, чтобы я не оставалась подолгу наедине с его женой и, не дай бог, между нами не завязались отношения. Это семейство заключено в броню. Возможно, у них масса секретов, которые они не хотят разглашать.
Возможно. А может быть, они в ужасе от того, что находятся в незнакомой обстановке вдали от дома с тяжело больным ребенком и не хотят обнажаться перед посторонними людьми. Может быть, им не нравятся социальные работники. Может быть, они просто люди замкнутые. Множество самых разных «может быть»…
– Что насчет Вуди?
– Очаровашка. Ему плохо с тех самых пор, как он сюда попал, поэтому трудно определить, какой он на самом деле. С виду замечательный ребенок – ну почему страдать приходится именно таким? – Достав платок, Бев высморкалась. – Не могу выносить здешний воздух. Вуди хороший мальчик, послушный и в чем-то пассивный. Всеобщий любимец. Во время процедур он плачет – пункция спинного мозга очень болезненная, – но не вырывается и в целом не доставляет серьезных проблем. – Она умолкла, борясь со слезами. – Это просто преступление – то, что родители забирают его из клиники. Мелендес-Линч мне не нравится, но, черт возьми, в данном случае он прав! Эти люди убьют мальчика из-за того, что мы где-то наломали дров, и это меня просто бесит.
Стукнув своим маленьким кулачком по столу, Бев рывком поднялась на ноги и принялась расхаживать по тесному кабинету. У нее задрожала нижняя губа.
Встав, я обнял ее за плечи, и она уткнулась лицом в тепло моего пиджака.
– Я чувствую себя полной дурой!
– Ты тут ни при чем. – Я крепко прижал ее к груди. – Твоей вины тут нет.
Оторвавшись от меня, Бев вытерла глаза. Когда она совладала с собой, я сказал:
– Я бы хотел повидаться с Вуди.
Кивнув, Бев повела меня в отделение ламинарных воздушных потоков.
Там было четыре модуля, поставленных в ряд, словно купе в пассажирском вагоне, отгороженных друг от друга занавесками, которые можно было задвигать и раздвигать, нажимая на кнопки в модулях. Стенки модулей были из прозрачного пластика, и они внешне напоминали огромные кубики льда размером восемь на восемь футов.