– Понятно. Спасибо за совет.
Достав коробку с шашками, я развернул картонную доску на столике, узкой полосой вытянувшемся поперек койки.
– Какими хочешь играть?
– Не знаю.
– Кажется, черные ходят первыми. Хочешь пойти первым?
– Ага.
В шашки Вуди играл не по годам хорошо: думал наперед, просчитывал ходы, мыслил последовательно. Сообразительный мальчуган.
Пару раз я пытался втянуть его в разговор, но он не обращал на меня внимания. И дело было не в робости или невоспитанности. Просто внимание Вуди было полностью сосредоточено на доске, и он не слышал звуки моего голоса. Сделав ход, он откидывался назад на подушки с удовлетворенным выражением серьезного детского лица и произносил голосом, тихим от усталости:
– Так! Ваш ход.
Мы уже были на середине игры, и Вуди припирал меня к стенке, как вдруг он схватился за живот и вскрикнул от боли.
Уложив его на койку, я пощупал ему лоб. Легкий жар.
– Живот болит, да?
Кивнув, мальчик вытер глаза тыльной стороной руки.
Я нажал кнопку. За прозрачным пластиком появилась Ванджи, медсестра-филиппинка.
– Боль в области живота, – сказал я. – Лихорадочное состояние.
Нахмурившись, медсестра исчезла. Вернулась она, держа в руке в перчатке стакан с жидким ацетоминофеном.
– Пожалуйста, поверните поднос сюда. – Она поставила лекарство на полоску нержавейки. – Теперь можете взять его и дать Вуди. Ординатор придет через час, чтобы проверить, как у него дела.
Вернувшись к койке, я одной рукой приподнял мальчику голову, другой поднося ему к губам стакан.
– Открой рот, Вуди. Это снимет боль.
– Хорошо, доктор Делавэр.
– Думаю, тебе сейчас нужно отдохнуть. Ты хорошо играл в шашки.
Вуди кивнул, тряхнув кудрями.
– Ничья?
– Можно так сказать. Хотя в конце ты здорово меня прижал. Можно я приду снова и сыграю с тобой еще одну партию?
– Ага. – Он закрыл глаза.
– А теперь отдыхай.
К тому времени как я вышел из модуля и снял с себя хлопчатобумажный костюм, мальчик уже спал, приоткрыв рот и нежно посасывая мягкую подушку.
Глава 5
Утром на следующий день я ехал на восток по бульвару Сансет под небом, расчерченным тонкими полосками перистых облаков, и размышлял о снах, снившихся ночью – все тех же пугающих размытых образах, которые терзали меня с тех самых пор, как я впервые начал работать в онкологической клинике. Потребовался целый год, чтобы прогнать этих демонов, однако теперь я гадал, они уходили прочь или же просто таились в моем подсознании, готовые в любой момент появиться снова.
Рауль обитал в безумном мире, и я, помимо воли, посетовал на него за то, что он снова втянул меня в него.
Дети не должны болеть раком.
Никто не должен болеть раком.
Заболевания, относящиеся к владениям членистоногого-убийцы, представляли собой высшую степень гистологического предательства: тело терзало, уродовало, насиловало, убивало себя в неистовом пиршестве коварных обезумевших клеток.
Я вставил в магнитолу кассету в надежде на то, что мелодичные переливы гитары отвлекут мои мысли от пластиковых комнат, лысых детей и одного маленького мальчика с рыжими волосами и красноречивым взглядом «почему это случилось со мной?» в глазах. Однако у меня перед глазами стояло его лицо и лица всех тех больных детей, с кем мне пришлось иметь дело, вплетающиеся в арпеджио музыки, неуловимые, настойчивые, умоляющие о спасении…
Учитывая то, в каком настроении я пребывал, даже безвкусные рекламные плакаты, возвестившие о въезде в Голливуд, показались благословением.
Последнюю милю бульвара я проехал в подавленном настроении и, поставив «Севиль» на стоянке для персонала клиники, вошел в здание, опустив голову, чтобы отгородиться от любого вежливого общения.
Поднявшись пешком на четвертый этаж, на котором находилось онкологическое отделение, я направился по коридору и на полдороге услышал шум ссоры. Открытая дверь в палату модулей ламинарных воздушных потоков усиливала звук.
Рауль стоял спиной к модулям, вытаращив глаза и попеременно исторгая быстрые испанские ругательства и крича по-английски на группу из трех человек.
Беверли Лукас прижимала к груди сумочку, словно щит, который не оставался на одном месте, поскольку стиснувшие его руки тряслись. Она смотрела куда-то вдаль поверх облаченного в белый халат плеча Мелендес-Линча, всеми силами стараясь не задохнуться от гнева и унижения.