Рауль быстро перешел от пораженческого настроения к ярости, и избыток энергии буквально вышвырнул его из кресла. Он пересек своей кабинет короткими нервными шагами, колотя кулаком по ладони, лавируя между стопками книг и рукописей, вернулся назад к столу и выругался по-испански.
– Как ты думаешь, Алекс, мне нужно обратиться в суд?
– Сложный вопрос. Ты должен решить, поможет ли мальчишке общественное внимание. Тебе уже приходилось это делать?
– Один раз. В прошлом году у нас была одна девочка, которая нуждалась в переливании крови. Родители ее были последователи «Свидетелей Иеговы», и нам потребовалось получить судебное предписание на переливания. Но тогда все было по-другому. Родители не воевали с нами. Они заняли вот какую позицию: «Наша вера не позволяет нам дать вам разрешение, но если нас заставят, мы будем повиноваться». Они хотели спасти своего ребенка, Алекс, и они были счастливы, когда с них сняли ответственность. Девочка сейчас жива и здорова. И мальчишка Своупов также должен быть живым и здоровым, а не умирать в чулане какого-то шамана!
Сунув руку в карман белого халата, Рауль достал пакетик соленых крекеров, разорвал целлофан и принялся жевать их до тех пор, пока они не закончились. Смахнув крошки с усов, он продолжал:
– Но даже из этого случая пресса попыталась раздуть сенсацию, утверждая, что мы принуждаем родителей-иеговистов. Один канал прислал придурка, выдававшего себя за журналиста, пишущего о проблемах медицины, чтобы тот взял у меня интервью, – вероятно, это был один из тех, кто хотел стать врачом, но завалил все специальные предметы. Он заявился ко мне в кабинет с диктофоном и обратился ко мне по имени, Алекс! Словно мы с ним были давнишними приятелями! Я его выставил, так он представил мое «никаких комментариев» как признание вины. К счастью, родители послушались нашего совета и также отказались общаться с журналистами. И тогда так называемая «полемика» быстренько умерла сама собой – поживиться нечем, и стервятники отправились в другое место.
Дверь в кабинет распахнулась, и вошла молодая женщина с журналом в руке. У нее были светло-каштановые волосы, подстриженные «каре», большие круглые глаза, узкое лицо и капризный рот. Рука, держащая журнал, была бледной, с обгрызенными ногтями. Белый халат спускался ниже колен, а на ногах были мягкие туфли без каблука.
– Ты должен кое-что посмотреть, – глядя сквозь меня на Рауля, сказала женщина. – Это крайне интересно.
Однако отсутствие интонаций в ее голосе опровергало эти слова.
Рауль встал.
– Ты говоришь о новой мембране, Хелен?
– Да.
– Замечательно!
Казалось, Рауль собирался заключить ее в объятия, но в последний момент остановился, вспомнив о моем присутствии. Кашлянув, он представил нас:
– Алекс, познакомься с коллегой, это доктор Хелен Холройд.
Мы обменялись минимальными любезностями. Женщина пододвинулась ближе к Раулю, и в ее карих глазах появился собственнический блеск. Рауль попытался, и безуспешно, прогнать с лица озорное выражение.
Эта парочка так усиленно старалась изобразить платонические чувства, что мне впервые за целый день захотелось улыбнуться. Они спят друг с другом, но это должно оставаться тайной. Вне всякого сомнения, об этом известно всему отделению.
– Мне пора идти, – сказал я.
– Да, понимаю. Спасибо за все. Возможно, я с тобой еще свяжусь, чтобы поговорить об этом. А ты пришли счет моей секретарше.
Когда я направлялся к двери, они смотрели друг другу в глаза, обсуждая проблемы осмотического равновесия[24].
* * *
По дороге к выходу я завернул в кафетерий, чтобы выпить кофе. Времени было уже за семь вечера, и народу в зале было мало. Высокий мексиканец в синем комбинезоне и марлевой шапочке водил по полу сухой шваброй. Троица медсестер со смехом поедала пончики. Закрыв стаканчик с кофе крышкой, я приготовился уходить, но тут краем глаза заметил какое-то движение.
Это был Валькруа, и он махал рукой, подзывая меня к себе. Я подошел к его столику.
– Не желаете присоединиться ко мне?
– Почему бы нет?
Поставив стаканчик на столик, я пододвинул стул и сел напротив Валькруа. У того на подносе стояли остатки огромного салата и два стакана воды. Он вилкой гонял по тарелке ростки люцерны, похожие на шарики перекати-поля.