Входная дверь была заперта. Я принялся обдумывать различные варианты взлома замка и вдруг остановился, почувствовав себя преступником. Подняв взгляд на громаду обветшавшего здания, я вспомнил судьбу его обитателей. Причинение дальнейших разрушений показалось мне бессмысленным вандализмом. Я решил попробовать дверь черного входа.
Споткнувшись на оторванной доске, я с трудом удержал равновесие и направился вокруг дома. Не успел я сделать и десяти шагов, как послышался звук. Непрерывный стук падающих капель, ритмичный и мелодичный.
На стене висел электрощиток, там же, где и в доме Маймона. Петли проржавели насквозь, и мне пришлось вскрывать дверцу гвоздодером. Щелкнув тремя тумблерами, я не добился никакого отклика. Четвертый принес свет.
Теплица была всего одна. Я вошел в нее.
Вдоль стеклянных стен тянулись длинные массивные деревянные столы. Лампы сияли тусклым голубоватым светом, отбрасывая молочно-белое зарево на растения, стоящие на толстых прочных досках. На коньке крыши имелись рычаги и блоки, предназначенные для того, чтобы открывать окна для проветривания.
Я сразу же обнаружил источник падающих капель: с балки под крышей свисала примитивная система полива, управляемая допотопным стрелочным таймером.
Маймон ошибся, заявив, что за воротами нет ничего, кроме пустоши. В теплице росло великое множество тварей. Не цветов. Не растений. А именно тварей.
При виде питомника еврея-сефарда я подумал о райских кущах. Сейчас же я видел перед собой преисподнюю.
Великие старания были предприняты для того, чтобы создать эти заросли ботанических чудовищ.
Здесь были сотни роз, которым никогда не суждено попасть в букет. Их цветы, недоразвитые, сморщенные, имели мертвенно-серую окраску. Каждый цветок неправильной формы, с рваными краями, был покрыт слоем плесени. Другие растения ощетинились трехдюймовыми шипами, превратившими стебли в смертоносное оружие. Я не стал задерживаться, чтобы понюхать цветы, однако мне все равно не удалось укрыться от их смрада, едкого, агрессивно-мерзкого.
Рядом с розами росли плотоядные растения. Мухоловка, дионея, росянка, другие, которых я не смог определить. И все они были гораздо крупнее и крепче всего того, что я видел. Зеленые пасти жадно раскрылись. С усиков капал сок. На столе лежал ржавый кухонный нож, а рядом кусок говядины, нарезанный маленькими кусочками. Каждый кубик был облеплен червями, по большей части мертвыми. Одному из жаждущих живой плоти растений удалось склонить свою пасть к столу и заманить приторно-сладкими выделениями белых червей. Рядом стояли другие припасы для плотоядных растений: банка из-под кофе, до краев заполненная высушенными жуками и мухами. Сухая куча зашевелилась. Из нее выбралось живое насекомое, похожее на осу существо с клешнями вместо рта и разбухшим брюшком. Посмотрев на меня, оно расправило крылья и с жужжанием поднялось в воздух. Я проводил его взглядом. Когда существо вылетело в дверь, я подбежал к ней и захлопнул ее. Зазвенели стеклянные панели.
И все это время слышалось размеренное «кап-кап» из труб под крышей, чтобы обитатели теплицы чувствовали себя привольно…
Меня захлестнуло чувство тошноты, колени подгибались, но я шел дальше. Здесь имелось собрание олеандров-бонсай, истолченные в порошок листья хранились в больших канистрах. Судя по всему, ядовитость гранул проверялась на полевых мышах. От грызунов остались только зубы и кости, облаченные плотью, застывшей в трупном окоченении. Передние лапки были молитвенно сложены в предсмертной агонии. Капельный полив использовался для орошения колоний ядовитых поганок. На каждом горшке имелась надпись: «Amanita muscaria», «Boletus miniatolivaceus», «Helvella esculenta».
Растения в следующем отделении были свежие и красивые, но такие же смертоносные: болиголов, наперстянка, черная белена. Белладонна. Красавец плющ, обозначенный как метопиум.
Также здесь были и фруктовые деревья. Источающие горький запах апельсины и лимоны, безжалостно обрезанные и искривленные. Яблоня, увешанная отвратительными нарывами, маскирующимися под плоды. Гранат, покрытый липкой слизью. Сливы, кишащие копошащимися червями. Земля была усыпана горами гнилых фруктов.
И так продолжалось все дальше и дальше – зловонная, отвратительная фабрика кошмара. И вдруг нечто совершенно другое.
У дальней стены теплицы в большом глиняном горшке, разрисованном вручную, росло одинокое дерево. Правильной формы, здоровое, бесцеремонно здоровое. На пол теплицы был насыпан земляной холмик, и дерево в горшке стояло на нем, на возвышении, словно предмет поклонения.