Четыре полки ближайшего к столу шкафа были заполнены скоросшивателями в синих переплетах, обозначенных римскими цифрами. Я взял том I.
На обложке стояла дата: 1965 год. Внутри восемьдесят три страницы рукописного текста. Почерк автора был неразборчивый – мелкий, неровный, с наклоном влево. Взяв фонарик в одну руку, я другой стал листать страницы и наконец понял, что это такое.
В первой главе вкратце излагался план Гарланда Своупа стать «Королем черимойи». Он использовал именно этот термин и даже украшал поля рукописи маленькими изображениями корон. Здесь были перечислены отличительные черты растения и показатели питательной ценности плодов. Раздел заканчивался перечнем эпитетов, которые надлежало использовать, описывая фрукт потенциальным покупателям. Сочный. Насыщенный. Освежающий. Райский. Неземной.
В оставшейся части первого тома и в девяти последующих томах продолжалась разработка той же жилы. На протяжении десяти лет Гарланд написал восемьсот двадцать семь страниц, восхваляющих черимойю, подробно описывая рост каждого растения в своем саду и составляя план по завоеванию рынка. («Богатство? Слава? Что имеет первостепенное значение? Не важно, я добьюсь и того, и другого».)
В одной из папок были подколоты счет из типографии и сигнальный экземпляр брошюры с великолепным рекламным текстом и иллюстрированный цветными фотографиями. На одном снимке был изображен Своуп с корзиной, полной экзотических фруктов. В молодости он напоминал актера Кларка Гейбла – высокий, стройный, с темными вьющимися волосами и тонкими усиками. Подпись указывала, что это селекционер с мировым именем, ботаник-исследователь, занимающийся продвижением редких плодовых растений с целью покончить с голодом во всем мире.
Я стал читать дальше. В рукописях приводилось подробное описание экспериментов по скрещиванию черимойи с другими представителями семейства аннониевых. Своуп был доскональным летописцем и старательно фиксировал все возможные климатические и биохимические параметры. В конце концов это направление исследований было заброшено. Окончательный вердикт был беспощаден: «Ни один гибрид даже отдаленно не напоминает совершенство Annona cherimola».
Оптимизму резко пришел конец в томе Х. Я увидел газетные вырезки с описанием заморозков, уничтоживших посадки черимойи. Приводились данные об уроне, нанесенном холодными ветрами урожаю сельскохозяйственных культур, с прогнозами роста цен на продовольствие. В газете Ла-Висты вышла статья, посвященная трагедии семейства Своупов. Следующие двадцать страниц были заполнены беспорядочными непристойными каракулями, ручка с такой силой давила на бумагу, что местами рвала ее: перо использовали преимущественно для того, чтобы колоть и рубить.
Затем данные о новых экспериментах.
Я переворачивал страницы, и у меня перед глазами раскрывалось одержимое увлечение Гарланда Своупа уродствами, чудовищами, смертельной отравой. Все началось с теоретических рассуждений о мутациях и беспорядочных гипотезах об их экологической ценности. Где-то в середине одиннадцатого тома следовал леденящий душу ответ на эти вопросы, предложенный Своупом: «отвратительнейшие мутации совершенно нормальных видов являются свидетельством бесконечной ненависти, питаемой Творцом».
Постепенно заметки становились все более бессвязными, но при этом все более сложными. Временами корявый почерк Своупа становился неразборчивым, но мне все-таки удавалось понять суть: эксперименты по действию ядов на мышей, голубей и воробьев; тщательный отбор деформированных плодов для генетического культивирования; подавление всего нормального, создание наиболее благоприятных условий для всего ущербного. Подробное описание тщательных, методичных поисков наивысшего садоводческого ужаса.
В искривленном пути, пройденном сознанием Своупа, был и еще один поворот: по первой главе тома XII складывалось впечатление, что он забросил свои жуткие пристрастия и вернулся к работе с аннониевыми, сосредоточившись на виде, о котором не упоминал Маймон: Annonia zingiber. Своуп провел обширные эксперименты по перекрестному опылению, старательно записывая дату и время каждого. Вскоре, однако, это новое направление исследований прервалось описанием работ со смертельно ядовитыми грибами, наперстянкой и диффенбахией. Своуп особенно злорадствовал по поводу нейротоксического действия последней, приводя ее обиходное название «немой куст», обусловленное парализующим воздействием на голосовые связки.