Все получилось с первой же попытки. Своуп радовался тому, что прекратились месячные, тому, что округлился живот. Был создан новый сорт.
* * *
Я рассказал Ноне все, что было мне известно, старательно подбирая слова, надеясь выразить свое сочувствие. Девушка слушала с безучастным лицом, потягивая виски до тех пор, пока у нее не начали слипаться глаза.
– Он превратил тебя в жертву, Нона. Использовал, а затем без сожаления выбросил, когда все закончилось.
Она едва заметно кивнула.
– Представляю себе, как тебе было страшно – в таком возрасте вынашивать ребенка. А затем тебя отослали, чтобы роды прошли тайно.
– Долбаные лесбиянки… – заплетающимся языком пробормотала Нона.
– Ты имеешь в виду Мадронас?
– Да, твою мать! Долбаный приют Мадронас для плохих девочек, твою мать! – Уронив голову, она потянулась за бутылкой. – Этой дырой заправляла долбаная жирная лесбиянка. Орала на всех как сумасшедшая. Щипала и драла за уши. Называла нас отбросами. Шлюхами.
Маймону отчетливо запомнился тот день, когда Нону увезли из города. Он красочно расписал, как она стояла посреди дороги с чемоданом, дожидаясь отца. Готовясь понести наказание за чужие прегрешения.
Маймон отметил, что вернулась Нона другой. Тихой, подавленной. Злобной.
И вот сейчас она говорила, тихим запинающимся голосом:
– Было так больно вытолкнуть из себя этого младенца. Я кричала, а мне закрывали рот. Я думала, что разорвусь пополам. А когда все закончилось, мне не дали его в руки. Забрали его у меня. Моего малыша, и они его забрали! Собрав последние силы, я села, чтобы на него посмотреть. Это меня едва не прикончило. У него были рыжие волосы, совсем как у меня. – Она недоуменно тряхнула головой. – Я думала, что, когда вернусь домой, мне отдадут ребенка. Но он сказал, чтобы я даже не думала об этом. Назвал меня ничтожеством. Просто сосудом. Долбаным сосудом. Это он использовал такое слово для влагалища. Я была годна только для того, чтобы трахаться. Сказал мне, что на самом деле я никакая не мать. А она уже вела себя как его мать. Я же была лишь влагалищем. Сосудом, который использовали и выбросили в мусор. Настало время взрослым взяться за дело.
Уронив голову лицом на стол, Нона принялась всхлипывать.
Я растер ей шею, стараясь утешить словами. Даже в таком состоянии она откликнулась на прикосновение мужчины рефлекторно, подняв лицо и одарив меня пьяной призывной улыбкой и подавшись вперед, демонстрируя соски.
Я покачал головой, и Нона пристыженно отвернулась.
Я проникся к ней таким состраданием, что мне стало физически больно. Как психотерапевту мне нужно было сказать ей определенные вещи. Однако сейчас на это не было времени. Мальчишке в соседней комнате нужна помощь. Я был готов забрать его отсюда помимо воли Ноны, но предпочитал по возможности избежать нового насильственного похищения. Ради них обоих.
– Не ты ведь забрала Вуди из клиники, правильно? Ты ведь очень его любишь и не стала бы подвергать такой опасности.
– Вы правы, – с влажными глазами подтвердила Нона. – Это сделали они. Чтобы не позволить мне стать его мамой. Столько лет я позволяла им обращаться со мной как с отбросами. Держалась в стороне, не мешая им воспитывать мальчика. Ничего не говорила ему из страха, что это его напугает. Малышу очень трудно разобраться в таких вещах. И все это время изнутри его подтачивала смертельная болезнь!
Одну щуплую руку она прижала к сердцу, а второй взяла чашку и залпом осушила ее.
– Но когда он заболел, у меня внутри что-то перевернулось. Словно меня подцепили на крючок и потянули за леску. Я должна была вернуть то, что принадлежало мне по праву. Я долго пережевывала это, сидя вместе с Вуди в пластмассовой комнате, глядя на то, как он спит. Мой ребенок. Наконец я решилась. Как-то вечером усадила их в номере в мотеле и сказала, что ложь тянулась слишком долго. И пробил мой час. Я сама должна заботиться о своем ребенке.
Они… он смеялся надо мной. Осадил меня, обозвал дерьмом, сказал, что я ни на что не годна. Долбаный сосуд. Сказал мне убираться ко всем чертям, и так будет всем лучше. Но на этот раз я стояла на своем. Боль у меня внутри была слишком сильной. Я выложила им всё, сказала, что они мерзкие, развратные. Грешники. Сказала, что рак… что болезнь – это божья кара за их прегрешения. И это они ни на что не годны. Я расскажу об этом всем. Врачам, медсестрам. И когда выяснится правда, их вышвырнут вон, а ребенка отдадут его законной маме.