«Эй», — сказала Линда, — «что за... это моя машина!»
Еще больше ударов и сокрушений. Хруст и скрежет металла о металл.
Я нажал на газ и помчался вперед. Движение. Яснее, но не отчетливо. Человеческое движение. Шаги поверх шуршания дворников. Затем еще один взревел двигатель. Я открыл окно и закричал: «Что, черт возьми, происходит!»
Завизжали шины, а задние фонари превратились в крошечные точки, прежде чем исчезнуть в тумане.
Я загнал Seville на парковку и сидел там, тяжело дыша. Я слышал, как дыхание Линды обгоняло мое. Она выглядела напуганной, но попыталась выйти. Я схватил ее за запястье и сказал: «Подожди».
«О, Господи Иисусе».
Я выключил дворники. Мы пережили злую минуту, потом другую.
Убедившись, что мы одни, я вышел из машины.
Холодная тихая улица. Туман пах озоном.
Улицу усеивали бусины стекла, блестевшие на влажном асфальте, словно тающий град.
Я посмотрел вверх и вниз по Эсперансе. Вдоль ряда ранчо, все еще темно.
Тишина затянулась и стала абсурдной. Ни намека на движение,
ни одного пожелтевшего окна, ни малейшего скрипа любопытства.
Несмотря на шум, Оушен-Хайтс крепко спал. Или делал вид, что спит.
Линда вышла из «Севильи». Мы осмотрели ее «Эскорт». Лобовое стекло маленькой машины было выбито. Окна со стороны водителя тоже. Капот был продавлен и изрешечен трещинами, которые представляли собой необработанный металл по краям. Пузыри защитного стекла покрывали поверхность и скапливались в углублениях.
«О нет», — сказала она, схватив меня за руку и указывая пальцем.
Еще один вид нападения: некогда белая крыша превратилась в циклон, испачканный красной и черной краской из баллончика.
Абстрактное искусство: извивающийся, капающий портрет ненависти.
Аннотация, за исключением одного четкого фрагмента представления.
На водительской двери красовалась черная свастика, нанесенная и перекрашенная для пущего эффекта, диагональная жестокость которой была очевидна даже в тумане.
13
Ее руки слишком тряслись, чтобы вставить ключ в замок, поэтому я открыл дверь в школу. Ей удалось найти свет в коридоре и включить его, и мы пошли в ее кабинет, откуда я позвонил Майло. Он ответил, и голос его был сонным. Когда я рассказал ему, что произошло, он сказал: «Подожди здесь».
Он приехал через полчаса. Тридцать минут молчания с моей рукой на плечах Линды, чувствуя жесткость ее тела, затем наблюдая, как она отстраняется, ходит, перебирает бумаги, возится со своими волосами. Когда вошел Майло, она взяла себя в руки, поблагодарила его за то, что он пришел, но казалась холодной.
Что-то про копов…
Если Майло и заметил это, то виду не подал. Он расспрашивал ее с той мягкостью, которую я видела у него с детьми-свидетелями, затем убрал свой блокнот и сказал: «Извините, что вам пришлось через это пройти».
«Итак, что еще нового?» — сказала она.
Он встал. «Я воспользуюсь твоим телефоном и приведу сюда ребят из отдела печати, но это займет некоторое время. Так что почему бы вам двоим не пойти домой.
У меня есть вся необходимая информация».
Она сказала: «Никаких отпечатков. Это не очередной медийный цирк».
Майло посмотрел на меня, затем снова на нее. «Доктор Оверстрит, мы на территории, где ничего не слышно — если кто-то через дорогу видел, что произошло, он не покажется. И даже если нам удастся найти честного человека, скорее всего, он не увидел ничего стоящего из-за тумана. Так что снятие отпечатков пальцев с машины — это наш единственный шанс куда-то попасть».
«Они использовали ломы или что-то вроде ломов. Какова вероятность снять какие-либо отпечатки с машины?» — сказала она.
«Слим», — признал он. «Если только они не поскользнулись и не коснулись машины. Но без отпечатков у нас ничего нет — можно обо всем забыть».
«Вот чего я хочу, детектив Стерджис. Забыть об этом».
Майло почесал нос. «Ты хочешь сказать, что не хочешь выдвигать обвинения?»
Я сказал: «Линда...»
Она сказала: «Именно это я и говорю. Дети уже достаточно натерпелись. Мы все через это прошли. Последнее, что нам нужно, — это еще один испуг, еще больше внимания».
Я сказал: «Линда, если есть какая-то опасность, не думаешь ли ты, что дети и их родители должны знать об этом?»
«Никакой опасности нет — это просто еще один мусор, который у нас был с самого начала. Снайперская стрельба снова вытащила нас на свет, и выполз еще один таракан. И будут другие — звонящие, отправляющие письма. Пока не найдут кого-то еще, к кому можно придраться. Так какой смысл рекламировать это? Никого не поймают, и еще больше детей будут напуганы и бросят учебу. Именно этого они и хотят».