– А про него она рассказывала? – спросил я.
– Нет. Как я уже говорила, проще все отрицать.
– Но как он может сидеть здесь и колоться прямо у нее на глазах, даже не пытаясь это скрыть?
– Она часто из-за этого плакала. Через какое-то время вам приходится смириться с фактом, что все идет не так, как вам хотелось бы. У нее в этом изрядный опыт, поверьте мне. Если вы спросите про него, то она наверняка скажет, что он просто болен. Как будто просто подхватил насморк или корь, и вопрос всего лишь в правильном лечении. Вы когда-нибудь слышали о курандерос?
– О народных целителях? Да. Множество пациентов-латиноамериканцев в нашей больнице прибегали к их услугам наряду с традиционной медициной.
– Знаете, как они действуют? Заботой. В нашей культуре холодная отстраненность профессионала рассматривается просто как отсутствие заботы, поэтому такой человек может с равным успехом как вылечить, так и занести mal ojo – дурной глаз. Сглазить. В распоряжении же курандеро, конечно, нет такой медицинской подготовки или технологий – может, разве что несколько порошков из змей и кореньев. Но он проявляет заботу. Он живет той же жизнью, что и все остальные, он всегда у всех на виду, он добрый, он свой – и любой всегда найдет у него понимание. В некотором роде он больше народный психолог, чем народный врач. Вот потому-то я и предложила вам угоститься – чтобы установить личный контакт. Я сказала, что вы заботливый человек. Иначе она ничего не сказала бы. Вела бы себя вежливо, как полагается хорошо воспитанной даме – Круз у нас старой закалки, – но все равно оттолкнула бы вас.
Она пригубила кофе.
– Вот потому-то полиция ничего и не узнала, когда пришла сюда, вот почему им вообще редко удается узнать что-нибудь в Эхо-Парке, или Западном Лос-Анджелесе, или в Сан-Фернандо. Они слишком уж профессионалы. Не важно, какие у них там хорошие намерения, – мы рассматриваем их просто как бездушных англо-роботов. Вас ведь действительно заботит эта ситуация, Алекс?
– Заботит.
Ракель тронула меня за коленку.
– Круз несколько лет назад водила Рафаэля к курандеро, когда он только начал отстраняться. Тот человек заглянул ему в глаза и сказал, что там пусто. Он сказал ей, что это болезнь души, а не тела. Что мальчика следует отдать церкви – в священники или в монахи, чтобы он нашел там полезную роль для себя.
– Не такой уж плохой совет.
Она опять поднесла чашку к губам.
– Да уж… Некоторые из них – очень мудрые люди. Дошли до всего своим умом. Может, Рафаэль и не стал бы наркоманом, если б она прислушалась. Кто знает… Но она не могла от него отказаться. Меня не удивляет, если она винит себя в том, чем он стал. Да и во всем остальном тоже.
Кухонная дверь открылась. Миссис Гутиэрес вышла к нам с повязанной вокруг руки черной лентой и новым лицом – чем-то большим, чем просто свежий макияж. Суровым лицом человека, приготовившегося противостоять неприятной процедуре полицейского допроса. Уселась рядом с Ракель и что-то шепнула ей по-испански.
– Она говорит, что вы можете задавать вопросы, если хотите.
Я кивнул – как сам надеялся, с видимой признательностью.
– Пожалуйста, скажите сеньоре, что я выражаю свою печаль в связи с ее трагической потерей, а также глубоко благодарен ей за то, что в таком горе она нашла время поговорить со мной.
Пожилая женщина выслушала перевод и показала, что принимает мои слова, кивнув.
– Спросите ее, Ракель, не рассказывала ли Илена когда-нибудь о своей работе. Особенно в течение последнего года.
Когда Ракель заговорила, по лицу пожилой женщины расплылась ностальгическая улыбка.
– Она говорит – только жаловалась, что учителям мало платят. Учебных часов много, а дети доставляют все больше хлопот.
– Какие-то дети в особенности?
Совещание шепотом.
– Нет, в особенности никто. Сеньора напоминает вам, что Илена была не простой учительницей, она помогала детям с проблемами обучаемости. Со всеми трудно приходилось.
Интересно, подумал я, имелась ли какая-то связь между детством, проведенным с братом вроде Рафаэля, и выбором специальности погибшей девушки.
– А она рассказывала что-нибудь про ребенка, который погиб? Про мальчика по фамилии Немет?
Выслушивая вопрос, миссис Гутиэрес печально кивала, потом заговорила:
– Она упоминала про это раз или два. Говорила, что глубоко опечалена этим. Что это настоящая трагедия, – перевела Ракель.