Второй сюрприз за вечер лежал как раз там – простой узкий белый конверт без марки, частично прикрытый подушкой.
– Он уже был здесь, когда ты приехала?
Робин успела снять халат и теперь прижимала его к обнаженной груди, словно ища укрытия, будто конверт был живым дышащим захватчиком.
– Вполне мог. Я не заходила в спальню.
Я открыл его ногтем большого пальца и вытащил единственный листок белой бумаги, сложенный пополам. Ни даты, ни адреса, ни какого-либо отличительного логотипа. Просто белый бумажный прямоугольник, заполненный рукописными строчками, которые пессимистично съезжали вниз. Почерк, тесный и корявый, будто курица лапой, был мне хорошо знаком. Я уселся на край кровати и начал читать.
Дорогой доктор!
Пишу в надежде, что вы будете спать в ближайшем будущем в своей собственной постели и получите возможность это прочесть. Я взял на себя смелость отжать вашу заднюю дверь, чтобы войти и доставить сие послание – надо бы вам поставить замочек получше, кстати.
Сегодня днем я был окончательно освобожден от обязанностей по делу Х.-Г. Сеньор капитан считает, что дело только выиграет благодаря вливанию свежей крови – безвкусный выбор слов принадлежит ему, а не мне. У меня есть серьезные сомнения относительно его истинных мотивов, но никаких рекордных детективных показателей я определенно не добился, так что не в том я положении, чтобы открывать по этому поводу дебаты.
Должно быть, вид у меня при этом известии был довольно потрясенный, поскольку он вдруг проявил сочувствие и предложил мне взять отпуск, проявив хорошее знакомство с моим личным делом: зная, что я накопил очень много неиспользованного отпускного времени, он настоятельно рекомендовал мне воспользоваться им хотя бы частично.
Поначалу я был не слишком-то вдохновлен этим предложением, но по зрелом размышлении оно представилось мне просто превосходным. Я уже нашел себе место под солнцем – прелестный маленький оазис под названием Уакатлан, чуть северней Гвадалахары. Кое-какие предварительные изыскания по междугородней связи открыли, что означенный городишко исключительно хорошо подходит для кого-то с моими отпускными интересами, среди коих не последнее место занимают охота и забрасывание удочек.
Рассчитываю отсутствовать два или три дня.
Телефонная связь там работает через пень-колоду – местные ценят уединение. Позвоню, когда вернусь. Привет Страдивариусу (Страдиваретте?), и держись подальше от всяких заморочек.
Всего хорошего, Майло
Я дал прочитать это Робин. Закончив, она отдала мне письмо обратно.
– Так что – его все-таки вышибли из этого дела?
– Да. Наверняка из-за давления извне. Но Майло едет в Мексику явно только для того, чтобы изучить прошлое Маккафри. Похоже, что когда он туда звонил, то выяснил по телефону достаточно, чтобы ему захотелось копнуть поглубже.
– Он едет за спиной своего капитана.
– Должно быть, чувствует, что дело того стоит.
Майло, конечно, храбрый парень, но и отнюдь не святой мученик. Перспектива остаться без пенсии его столь же не вдохновляет, как и любого другого.
– Тогда ты был прав. Насчет Ла-Каса.
Робин забралась под простыню и натянула ее до подбородка. Поежилась, но явно не от холода.
– Да. – Никогда еще собственная правота не казалась мне столь слабым утешением.
Музыка из радиоприемника, которая до сих пор робко шарилась по углам, вдруг отмочила неожиданный пируэт. К Роллинзу присоединился ударник – и теперь вышлепывал тропическую зорю на своих том-томах. В голову сразу полезли всякие каннибалы и лианы, густо переплетенные змеями. Сушеные головы…
– Обними меня.
Я залез под одеяло рядом с ней, поцеловал ее, обнял и вообще постарался никак не выдавать своих чувств. Но все это время мыслями витал где-то совсем далеко, в полном одиночестве на каком-то замороженном куске тундры, выплывающем прямиком в открытое море.
Глава 19
В ход в вестибюль Западного педиатрического центра украшали мраморные плиты с высеченными на них именами давно почивших благотворителей. Внутри вестибюль был переполнен больными, увечными и обреченными – все варились на медленном огне в бесконечном ожидании, которое представляет собой такую же неотъемлемую часть больниц, как иглы для внутривенных инъекций и плохая еда.
Матери стискивали у своих грудей туго спеленутые свертки, из-под слоев одеял вырывались вопли. Отцы грызли ногти, мудря над страховыми бланками и стараясь не думать о потере своего мужского достоинства, ставшей результатом столкновения с бюрократией. Малышня, способная ходить, ковыляла вокруг, упираясь руками в мрамор, тут же отдергивая их от холода и оставляя за собой грязные сувениры. Громкоговоритель выкликал фамилии, и избранные брели к окошку регистратуры приемного отделения. Голубоволосая дама в зелено-белой полосатой униформе больничного волонтера восседала за справочной стойкой, так же сбитая с толку, как и те, кому ей было поручено содействовать.