Может быть, Дочь как-то причастна к этому. Она посмотрела мне прямо в глаза и подмигнула, а затем облизнула губы.
У нее было необычно узкое лицо, нецентральный нос, низко посаженные уши и слегка перепончатая шея. Цвет ее волос выглядел естественным, за исключением ярко-розовых прядей на кончиках. Она носила их длинными и начесывала огромные и
перевернута назад. Ее обрезанные шорты Daisy Duke едва прикрывали ее тощие бедра, а черный топ-халтер открывал руки-спагетти, плоский белый живот и минимальные плечи. Три серьги в одном ухе, четыре в другом. Железное кольцо в носу, кожа вокруг прокола все еще воспалена.
Высокие черные сапоги доходили ей до середины икр. Черные серьги-кольца были размером с подставки под напитки.
Она снова подмигнула. Радостно украдкой скрестила ноги. Ее мать увидела это и загремела журналом. Девочка широко, озорно улыбнулась. Ее зубы были тупыми штифтами. Одна рука помахала пальцем. Укороченные большие пальцы.
Это добавило какой-то генетический сбой. Может, ничего с официальным названием. То, что раньше называлось синдромом во времена моей стажировки.
Ее ноги снова переместились. Сильный толчок матери заставил ее сесть неподвижно, надуться и смотреть в пол.
Черная девушка наблюдала за всем этим. Теперь она вернулась к своей книге, одной рукой потирая живот, как будто он болел.
Дверь снова открылась. Мардж Шоуальски жестом пригласила меня войти и провела меня по коридору смотровых комнат.
«Тебе повезло, что сегодня тихий день».
Ее кабинет был большим, но тусклым, с пятнами влаги на потолке.
Разбросанная мебель и книжные полки, которые не выглядели сейсмостойкими.
Через полуоткрытые жалюзи открывался полосатый вид на асфальтовую стоянку.
Она устроилась за столом, не намного шире ее плеч. Два складных стула. Я взял один.
«Раньше это был завод электроники. Транзисторы или что-то в этом роде.
Думали, мы никогда не избавимся от запаха металла».
На стене позади нее висели два плаката: Гертруда Стайн и Элис Б. Токлас за столиком кафе, под подписью GIRLTALK. Гравюра Джорджии О'Киф с изображением черепа в пустыне.
«Так вы работаете в полиции. Чем занимаетесь?»
Я рассказал ей в общих чертах.
Она поправила очки и по-медвежьи усмехнулась. «Ты несешь хорошую чушь. Лучшее, что было на этой неделе. Ну, я тоже не могу тебе много рассказать.
У женщин, которые сюда приезжают, не осталось почти ничего, кроме личной жизни».
«Единственный человек, который меня интересует, — это Хоуп Дивэйн».
Она снова улыбнулась. «Ты думаешь, я не знаю, кто ты. Ты — психиатр, который работает со Стерджисом. В любом случае, отвечая на твои ожидаемые вопросы: да, мы делаем аборты, когда можем найти врача, который их делает. Нет, я не скажу тебе, какие врачи их делают. И, наконец, Хоуп Дивэйн не особо участвовала в нашей работе, поэтому я уверена, что ее
убийство не имело к нам никакого отношения».
«Не особо вмешиваюсь», — сказал я. «В отличие от доктора Крувика».
Ее смех мог бы разъесть металл. Она открыла ящик, достала грубую бриаровую трубку, потерла мундштук. «Майк Крувик — доктор медицины с превосходными рекомендациями, готовый регулярно помогать нуждающимся женщинам. Хотите угадать, сколько еще таких же, как Гиппократ, стоят в очереди, чтобы сделать это? Это место работает из месяца в месяц. В основном это медсестры в нерабочее время. На наши звонки отвечает машина, и мы пытаемся прослушивать экстренные вызовы. Может быть, в следующем месяце мы получим голосовую почту: «Если вы умираете, нажмите один » .
Она сунула трубку в рот и прикусила ее так сильно, что чаша наклонилась вверх.
«Нехватка денег», — сказал я.
«Время удушения». Она подняла кулак. «Несколько лет назад у нас были государственные гранты, штат сотрудников на зарплате, чертовски хорошая программа иммунизации и скрининга. Потом правительство начало обсуждать реформу здравоохранения, из Вашингтона приехали идиоты, спрашивающие нас об ответственности, и все стало странным».
Выдернув трубку, она направила ее как перископ. «Итак, каково это — работать с Майло Стерджисом? Единственная причина, по которой я согласилась встретиться с тобой, — спросить».
«Ты его знаешь?»