— Кто был жертвой в Балтиморе?
— Одна секретарша, расчлененная так же, как и мисс Бернет. Какая разница, я же сказал вам, что ничего из этого не получилось. Полиция Балтимора поймала одного лунатика, а он взял да повесился. Мне пора бежать, док. Желаю вам теплой приятной погоды в Лос-Анджелесе.
Я поискал во Всемирной паутине сведения о самоубийствах, совершенных в Балтиморе, но не нашел там ничего схожего ни с убийством Анжелики Бернет, ни с другими убийствами.
Ключевым словом, похоже, стало слово «ничего».
В течение тех же десяти дней случилось кое-что еще. В один из вечеров мне позвонил Тим Плачетте и сказал:
— Извини за небольшую недавнюю стычку.
— Ничего страшного, — ответил я.
— Страшно или нет, но мне следовало помолчать… Она в самом деле дорога мне, Алекс.
— Уверен, что так оно и есть.
— Тебе не нравится этот разговор.
Что-то в его голосе — отчаяние, страх, проистекавшие от глубокой любви, — изменило мое настроение.
— Я ценю твой звонок, Тим. И не собираюсь вставать на твоем пути.
— Я не пытаюсь быть блюстителем порядка, это свободная страна. Если тебе понадобится зайти, заходи.
У меня изменилось настроение. Вот здорово, дружище. Но я понимал, что он прав. Жизнь будет спокойнее для всех нас, если я буду держать дистанцию.
— Нам всем нужно идти вперед, Тим.
— Хорошо, что ты так говоришь… Робин… и еще Спайк… я становлюсь настоящим ослом.
— Так случается, когда в деле замешана женщина.
— Верно.
— Будь здоров, Тим.
— Ты тоже не болей.
Через два дня после этого позвонила Робин.
— Не стоило бы тебя беспокоить, но не хочу, чтобы ты узнал об этом от кого-то другого. Журнал «Гитаристы» публикует мой краткий биографический очерк. Признаться, это безобразно. Я знаю, иногда ты покупаешь этот журнал, поэтому опасалась, что натолкнешься на этот очерк.
— Назови мне номер журнала, и я непременно куплю его.
— Этот номер сейчас готовится к публикации. Я дала им интервью некоторое время тому назад, но они не предупредили меня, что опубликуют его. Сегодня же позвонили и сказали, что оно выходит. Эта публикация, вероятно, усложнит мою жизнь тем, что теперь количество заказов на работу возрастет. Впрочем, какая разница? Оказываться время от времени в свете рампы приятно.
— Ты заслуживаешь этого.
— Спасибо, Алекс. Как дела?
— Движутся.
— Есть что-нибудь новое о Беби или художнице?
— Нет.
Когда мы были вместе, Робби никогда не спрашивала меня о таких вещах. Может, это объясняется ее привязанностью к Беби-Бою. Или тем, что теперь жизнь Робин не зависит от того, что я делаю.
— Уверена, если кто и разгадает эту загадку, так это ты.
— Ах, ну что за ерунда, сударыня.
— Пока, — сказала она, и от веселых ноток в ее голосе день для меня стал немного светлее.
Майло позвонил мне домой в следующий четверг, после девяти вечера. Сиротливый вечер проведенного в одиночестве дня. Я написал свои последние отчеты, собрал данные для моего бухгалтера и занялся домашними делами. Когда зазвонил телефон, я ел ребрышки, доставленные мне из ресторана, и допивал пиво «Гролш». Притушив свет и увеличив громкость телевизора с большим экраном, я просмотрел обе части кинофильма «Магнолия» и в который уже раз убедился, что это работа гения.
Предшествующие две ночи я спал у Элисон, просыпался в ее опрятной девичьей спаленке, улавливал запахи духов и завтрака, клал свой небритый седой подбородок на милые мягкие простыни, а мой разум витал где-то между восторженным наслаждением и полной дезориентацией.
Никаких разговоров ни о Гранте, ни о Робин, и она казалась довольной — или только притворялась. Элисон перенесла назначенные встречи, взяла выходной, и мы поехали вдоль побережья. Остановились на ленч в «Стоун-хаус», в Монтесито. Потом продолжили путь в направлении Санта-Барбары, прогулялись вдоль пляжа и далее по Стейт-стрит к художественному музею, где посмотрели выставку портретной живописи.
Черноглазые, чрезмерно умные дети Роберта Генри, томные, ранимые женщины Рафаэля Сойера, денди и разодетые в пух и прах женщины нью-йоркской богемы Джона Коха.
Бледнолицые, апатичные брюнетки Сингера Сарджента, которые заставили меня выше оценить достоинства Элисон.
Поздний обед на пирсе в Харборе затянулся до одиннадцати часов ночи, так что в Лос-Анджелес мы вернулись к часу. Последние двадцать миль я боролся со сном. Подъехав к дому Элисон, я надеялся, что она не пригласит меня зайти.