Гэллоуэй нахмурил лоб.
– Какой же это корабль. Вы где-нибудь воду видите?
* * *
За прилавком в «Армандосе» дежурил толсторукий седой усач. Час был неурочный, а за столиком, набивая эсэмэску, сидел всего один клиент – рабочий-строитель в оранжевом жилете, ждущий свой заказ навынос.
Свободного места было не больше, чем в киоске, – эдакая бывшая магазинная тележка без колес. Скудное пространство заполняли деревянные вывески-таблички с рукотворными надписями «завтрак», «обед» и «ужин», висящие на цепочках под потолком. На тех и на других повторялись все те же основные продукты питания: мясо, лепешки, бобы и сыр, плюс средней руки ассортимент безалкогольных напитков из Мексики, Центральной Америки и немного из США.
В нос шибал удушливый аромат, идущий сзади, где над грилем и плитой колдовала одинокая повариха.
Когда работяга ушел с мешком толстых бурритос, его место заняла вошедшая с улицы Лорри Мендес и заговорила с усачом на испанском. Тот взмахом руки поманил к себе повариху.
Мария Гарсия вышла из своего горячего цеха, вытирая руки о фартук. По сравнению с фотоснимком волосы у нее отросли, окружив широкое лицо плотными седыми буклями. Она выглядела старше, чем на фото; глаза и рот безуспешно боролись с силой гравитации, а мясистое лицо покрывали морщинки. Под передником виднелись рубашка в красно-синюю клетку и мешковатые джинсы, закатанные снизу в широкие манжеты. На ногах были растоптанные сапожки на красной подошве.
– Привет, Мария, – поздоровалась Лорри Мендес. – Мы из полиции, насчет Алисии. Что вы можете нам рассказать?
Узкие губы Марии дрогнули.
– Solamente Español?[32] – сказала она высоким, жалобным голосом.
Мендес подошла ближе, вынуждая ее смотреть ей в глаза.
С каждым предложением Мария Гарсия словно становилась немного ниже. Имя Имельды Сориано не пробудило в ней ничего, кроме пустого взгляда, зато каждое упоминание об Алисии вызывало тихий стон. К концу недолгого разговора она шмыгала носом и негромко плакала.
Лорри Мендес начала задавать вопросы. Гарсия отирала глаза передником и отвечала без видимой утайки; сначала сбивчиво, а затем набирая скорость, страсть и громкость. При этом слезы не прекращались, а когда я взял со стойки бумажные салфетки и подал ей, она меня смиренно поблагодарила.
Навыков испанского нам с Майло хватало, чтобы улавливать суть, но обычно основное значение здесь имеют нюансы, так что когда Лорри Мендес наконец дала Гарсии свою визитку и женщина вернулась на свое рабочее место, мы изготовились слушать.
Втроем мы вернулись к машине, но остались стоять на тротуаре.
Мендес достала свой сотовый.
– Извините, ребята, могу я кое-что сделать? Мужик, что прошмыгнул в здание, – один из тех сукиных сынов, что торговали в парке наркотой, так что я сейчас кому-нибудь передам, где у него лежбище.
– Действуй, – сказал ей Майло.
* * *
Лорри сделала свой звонок, убрала трубку и сказала:
– Мне кажется, она реально в растрепанных чувствах. А вы как думаете?
– Не скажу, что я почувствовал лукавство. А ты, Алекс?
– И я тоже.
– Нас всех можно одурачить, но пока я ей верю, – сказала Мендес. – Вся ее история в том, что она любит Алисию и Алисия любит ее, такой, как Алисия, она никогда не встречала и не встретит, и они неразлучны. Она остается в той комнате и берет на себя всю арендную плату, хотя едва ли сможет тянуть долго. Тем не менее она будет делать это из надежды, что Алисия объявится. Сказала, что даже снова начала молиться.
– При разговоре вид у нее был не очень оптимистичный, – заметил Майло.
– Она эмоционально взлетала и падала, – пояснила Мендес. – То в отчаянии, то вдруг в безудержной надежде, что Алисия непременно вернется из какого-то необъяснимого «отсутствия», хотя сама понятия не имеет, какого и откуда именно. Говорит, что они никогда не расставались надолго. Я спросила, могла ли Алисия отлучиться к родителям. Мария ответила, что нет, ни за что, они насквозь заскорузлые деревенщины – фермеры-пеоны где-то в самой глубинке Мексики, непонятно даже где.
– Они – любовники, и Алисия их об этом не известила? Почему такая скрытность? – задал вопрос Майло.
– По словам Марии, Алисия отдалилась от всей своей родни, потому что уехала, предположительно, чтобы устроиться на работу, а еще потому, что ее в шестнадцать лет хотели выдать замуж. Истинной же причиной ее ухода было то, что она осознала в себе лесбийские наклонности. Так что обратно ни за что не вернулась бы, тем более ни с того ни с сего. Оно и незачем, ведь она была счастлива.