Я проследил за его взглядом до луны цвета слоновой кости, круглой, но не совсем полной, с несколькими облаками тут и там перед ней. Казалось, он висит перед нашими глазами, как огромное йо-йо, из слоновой кости, покрытой медно-зеленым лаком.
«Три четверти полной луны», — сказал я.
Скорее семь восьмых. Это значит, что почти все сумасшедшие выходят на улицы.
Просто продолжайте движение по Ten до перекрестка, а затем сверните на Santé Fe.
Он продолжал давать указания тихим голосом, ведя нас в большую тихую зону, полную складов, литейных цехов и оптовиков. Нет
уличные фонари, никакого движения. Единственные транспортные средства, которые я видел, находились за прочными железными воротами, которые вполне подошли бы для тюрьмы.
По мере того, как мы удалялись от океана, морской туман рассеялся, и силуэт города снова стал отчетливо виден. Но здесь я уже с трудом различал очертания. В тишине было что-то мрачное, безжизненное. Как будто географические границы Лос-Анджелеса лежат за пределами энергетического поля города. Он заставил меня сделать ряд быстрых, резких поворотов на полосах асфальта, которые могли быть улицами или переулками: лабиринт, в котором я бы никогда не смог найти дорогу обратно самостоятельно.
Его сигара погасла, но в машине все еще чувствовался запах табака. Хотя ветерок был теплым и приятным, он начал закрывать окна.
Прежде чем он успел договорить, я понял почему: новый запах, сладкий и горький одновременно, металлический, но гнилостный. Он прошёл сквозь стекло. Как и шум: холодный и гулкий, словно где-то далеко хлопают гигантские стальные руки. «Консервные заводы», — сказал он. «Восточная часть Лос-Анджелеса, вплоть до Вернона, но звук разносится далеко». Когда я только поступил на службу в полицию, я патрулировал здесь по ночам на патрульной машине. Иногда в это время забивали свиней. Затем можно было услышать, как они скулят и сильно натыкаются на предметы.
Было слышно, как звенят их цепи. Думаю, сейчас они под кайфом... Здесь поверните направо, а затем сразу налево. «Пройдите еще одну улицу и припаркуйтесь, как только увидите свободное место».
Лабиринт заканчивался узкой прямой полосой, окруженной с обеих сторон метровыми заборами. Тротуаров нет. Сорняки сквозь смолу, как волоски у крота. Автомобили по обеим сторонам улицы, близко к забору.
Я свернул на первое попавшееся свободное место, за старым BMW.
чей контейнер был полон отходов. Мы вышли из Севильи. Стало прохладнее, но вонь бойни все еще чувствовалась, волнами, а не постоянно. Скрежет машин теперь заменила музыка: пронзительный визг электронных органов, бас и тона где-то посередине, которые могли исходить от гитар. Если и был какой-то ритм, то я его точно не уловил. «Вечеринка», — сказал я. «Какой танец недели?»
«Ламбада из «Вора»», — сказал Майло. «Встаньте рядом со своим партнером и обыщите его/ее карманы». Он засунул руки в карманы и ссутулился.
Мы пошли по улице. Он закончился у большого здания без окон.
Стены были окрашены в светлый цвет, который благодаря нескольким лампам приобретал розовый оттенок. Три этажа, состоящие из кубов все меньшего размера, поставленных друг на друга.
Плоская крыша, стальные двери, асимметрично расположенные под случайным количеством окон с закрытыми ставнями. Рядом с фасадом расположены пожарные лестницы, похожие на чугунный плющ. Когда мы приблизились, я увидел огромные выцветшие буквы над погрузочной площадкой: BAKER FERTILIZER AND
ПОТАШ КО.
Музыка стала громче. Тяжелое, медленное соло на клавишных. Стали слышны голоса. Когда мы приблизились, я увидел, как люди выстроились в длинную S-образную линию перед одной из дверей: пятнадцатиметровая цепочка муравьев заполонила улицу.
Мы прошли мимо. Лица были повернуты к нам, как живые костяшки домино. Черная старая одежда была униформой, угрюмый вид — маской.
Цепи на ботинках, сигареты, легальные или нет, бормотание, шарканье и ухмылки, тут и там неконтролируемые жесты, вызванные употреблением амфетамина. Время от времени попадались участки голой кожи, белее лунного света. Было сделано небрежное замечание в унисон с органом, и кто-то рассмеялся.
Возраст участников варьировался от восемнадцати до двадцати пяти лет, причем представителей первой возрастной группы было меньше, чем представителей второй. Позади себя я услышал рычание кошки, а затем еще больше смеха. Адский променад-концерт. Дверь, которая привлекла к себе толпу, представляла собой металлический прямоугольник цвета ржавчины с засовом. Перед ним стоял высокий мужчина в черной водолазке без рукавов, шортах для серфинга с зелеными цветами и высоких ботинках на шнуровке. Ему было чуть больше двадцати, у него было пухлое лицо, мечтательные глаза и кожа, которая уже была бы красной, если бы не красный свет над его головой. Его черные волосы были коротко острижены на макушке; боковые части его черепа были лысыми. Я заметил несколько пучков пушистых волос, как будто он восстанавливался после химиотерапии. Но его тело было огромным и крепким. Волосы на затылке у него были длинные и завязаны в сальный хвост, свисавший на одно плечо. Оба плеча были покрыты прыщами. Стероидная сыпь: это объясняет облысение. Молодые люди в начале очереди что-то сказали ему, но он не ответил.