Быть тем, на кого кто-то возлагает надежды и оправдывать подобные чувства всегда приятно. Иными словами — момент своей славы и истинного признания был незабываемым для Алекса. Окрыляющим, можно сказать. И бонусом к этому, стал нетронутый тайник, который обнаружить оказалось и не так сложно. Спасибо Фирсу, здесь больше его заслуга была.
Тайник для кого-то был бесполезным набором стеклянных колб с разновидными жидкостями, разными ингредиентами в стеклянных сосудах, десятилитровыми бутылями крови и прочей атрибутикой. Но только не для Алекса в тот миг. Этот клад, был спасением его жизни и даром для обретения плоти насущной другим. Это было тем спасением, о котором Туча тогда и мечтать не мог.
И под конец для Мирады настоящим чудом стал сам факт, что Алекс, как навник-мракоход, мог прикасаться к погасшим томам чернокнижия. По её словам, это было одним из самых впечатляющих событий, тогда как Туча не разделял восторга костограя. Он тогда не увидел в этом ничего особо грандиозного и списал сей факт на банальную данность.
Эйфория восторга и радости прошла и вот навник-мракоход уже третьи сутки стоял над раскрытой книгой. Знания, льющиеся из страниц древнего артефакта, не отпускали его. Алекс лишь мог сделать небольшой перерыв на еду и воду, и выйти в туалет. Правда последние действие сопровождалось некоторыми неудобствами. Приходилось в одиночку спускаться по винтовой лестнице башни, выходя в заброшенный двор и с опаской делать своё дело под дальними кустами. Ведь, по сути, он остался один. Мирада и Фирс неподвижными статуями стояли башне, а скелетов-воинов он был не в силах сам удерживать стоя над книгой.
В свете мерцающих лучей, пробивающихся сквозь пыльные окна, его взгляд не сходил с древнего манускрипта — книги бытия смертоглядов. Справа от Алекса стояла Мирада под плотным балахоном с диадемой на голове, а слева Фирс, точно в таком же состоянии. Сейчас эти двое напоминали две фигуры, которые накрыли плотным полотном, скрыв их полностью от внешнего мира. Именно так и должно было быть, согласно книгам знаний и книге плоти, к помощи которых пришлось прибегнуть.
Два бутыли крови, через тонкие стеклянные трубки, которые уходи к застывшим фигурам под балахонами, капля за каплей источали свои запасы. Время от времени, Алексу нужно было окунаться в поток и черпая из него ману, переливать его струйки в Мираду и Фирса. Но на это много времени не уходило и как оказалось, все предупреждения и переживания Мирады насчёт сложности самой задачи были напрасными. Всего-то надо было соблюдать точную последовательность пения “шепота яви” и в точных пропорциях дозировать ману из нужного потока бытия.
На четвёртый восход солнца сознание Алекса начало мутнеть. Тяжесть век давила на глаза, а тело, измождённое ночами без сна, ныло от усталости, требуя передышки. Но книга не отпускала. Она словно завладела каждым его помыслом, удерживая его взгляд на своих древних страницах. На изящной подставке из чёрного оникса книга покоилась, окружённая мягким, таинственным светом, который не мог исходить от известных источников. Этот свет был словно дыхание самой древности, живое, но пугающе безмолвное.
Страницы, изогнутые от времени, шуршали, едва ощутимо перекликаясь с вибрациями окружающего пространства. Их поверхность покрывала тончайшая вязь символов, меняющихся и светящихся едва заметным серебряным мерцанием. Это сияние, казалось, проникало прямо в разум, обжигая его своим присутствием и одновременно маня, как неутолимая жажда.
Алекс чувствовал, как тайны книги шептали ему, зовя за пределы человеческого понимания. Он не мог понять ни слов, ни образов, но всё же знал — это было знание, которое могло изменить всё. Временами ему казалось, что страницы словно подрагивают, притягивая его руки к себе, но каждая попытка прикоснуться вызывала вспышку энергии, обжигающую пальцы и оставляющую чувство благоговейного страха.
Воздух вокруг сгущался, наполняясь странным ароматом — смесью пыли, старинной бумаги и чего-то едва уловимого, как запах грозы перед бурей. Казалось, что сама башня, древняя и величественная, наблюдает за ним, оценивая, достоин ли он продолжить этот путь.
Затем, в один прекрасный миг, Алекс окунулся в пустоту, запечатлев в памяти странные строки:
“И придут души зазеркалья, и наполнят сосуды плотские,
И вложено в них будет семя познания, да клики разуменья,
И править будут на своё усмотренье, отрекаясь от мира забвенья,
И праздновать будут своё возрожденье да строить лад по разуменью”
***
Алекс проснулся на холодном, покрытом пылью полу. Открыв глаза, он едва не застонал от яростной головной боли и тошноты, которые накрыли его, как волна. Он на мгновение зажмурился, пытаясь собрать мысли, и только потом протянул руку к лежащей рядом фляге. Сорвав пробку зубами, он осушил её до дна, не обращая внимания на горечь содержимого. Как только фляга была пуста, он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в теле.
На одной силе воли, не обращая внимания на слабость в ногах, Алекс поднялся. Его взгляд был острым, а глаза широко раскрыты, когда он повернулся к двум фигурам, скрытым под плотными балахонами. Вспомнив, как они стояли рядом с ним, наполнив пространство тишиной, он ощутил странную тяжесть от ответственности за их восстановление. Вспышки предыдущих событий ещё не исчезли, но инстинктивно он потянулся к потоку, который должен был восстановить их.
С сосредоточенным выражением лица он начал перекрывать мир бытия защитной пеленой, чтобы не дать ничему нарушить ритуал. С каждым движением, его руки казались уверенными, а внутрь поток поступал серебристый свет, который, как живое существо, становился частью манипуляций. Алекс аккуратно зачерпнул ману, переливая её в безмолвные фигуры, пытаясь соблюсти точность и равновесие, необходимое для возвращения их жизни. Всё должно было быть идеальным, и любое отклонение могло привести к катастрофе.
Выполнив всю выученную наизусть последовательность действий, Алекс начал тихо, почти невольно, напевать нужную песнь. Его голос, хриплый и слабый, звучал эхом в пустом зале. Каждое слово, каждое интонационное колебание было точно выверено, ведь это была не просто песня — это была магия, связывающая реальность с иными мирами. Ритуал требовал полного сосредоточения и безупречности.
Когда последние слова песни сошлись в едином аккорде, его тело уже не могло вынести напряжения. Он почувствовал, как силы покидают его, как будто сама энергия, что изливалась в фигуры, забрала всё, что оставалось в нем. Бессильно, как сломленная кукла, Алекс рухнул на пол. Мгновенно темнота охватила его сознание, и он снова отключился, оставив все заботы и тяготы за гранью сна.
***
—Мой лорд, вам стоит покинуть сон. Дела требуют вашего вмешательства. Это срочно, мой лорд! — требовательно проговорил голос, но Алекс, не в силах сразу реагировать, всё еще тянул время, оставаясь в плену туманного сна.
Тогда мягкое, почти невидимое прикосновение нарушило его покой. Чьи-то пальцы, нежно и с заботой, скользнули по его руке, словно прося о внимании. Легкое и трепетное движение, едва ли касающееся кожи, заставило его внутренности вздрогнуть. Этот мягкий жест был полон терпения, как если бы ему не хотели причинить боль, а всего лишь пытались вернуть его к реальности.
Алекс почувствовал, как его сознание начинает возвращаться, как магия прикосновения заставляет его тело ожить. Он ощутил мягкость ткани под собой, прелестное тепло кровати, на которой он лежал, и лёгкое, почти невесомое прикосновение одеяла, укрывающего его. Пальцы, такие нежные и тёплые в то же время настойчивые, продолжали мягко теребить его руку, прогоняя остатки темной тяжести из разума. В этом касании не было спешки, только тихая настойчивость и забота. Он мог почувствовать, как его тело расслабляется, пробуждаясь из глубокого сна, поглощенного мгновенным ощущением комфорта и безопасности.
И вот, наконец, он открыл глаза. Мир встретил его новыми оттенками, но он был готов встретить этот новый взгляд на реальность, зная, что в его душе больше не осталось тяжести забытых снов.