Творчество помогало Грину скрашивать однообразие жизни вдали от столицы. Но иногда тоска по «большой земле» брала верх.
«Я грущу. Я вспоминаю Невский, рестораны, цветы, авансы, газеты, автомобили, холодок каналов и прозрачную муть белых ночей, когда открыты внутренние глаза души (наружные глаза души – это мысль). Здесь морозы в 38 гр., тишина мерзлого снега и звон <в> ушах, и хочется подражать Бальмонту»43, – сообщал Грин в одном из писем.
Он писал прошение за прошением, стремясь сократить срок ссылки или хотя бы переехать поближе к центру, в Архангельск. Разрешение на переезд было наконец получено, но он прожил в Архангельске только два месяца. 15 марта 1912 года срок ссылки А. С. Гриневского закончился. В этот же день он отбыл в Петербург.
Глава VII
Грин в кругу литераторов
«Грин появился в Петербурге в 1912 году, окруженный неким ореолом таинственности и необыкновенности. Кое-кто его в Петербурге помнил: еще за несколько лет до того в «Биржевке» (газете «Биржевые ведомости») был напечатан его рассказ, правда, под другой фамилией, но принадлежавший именно ему, Грину. Потом Грин на несколько лет исчезал. Где он пропадал? Вот тут-то и начинались легенды, питаемые, прежде всего, содержанием рассказов Грина, которые он давал в петербургские еженедельники. <…> Говорили, что за какое-то преступление Грин отбывал тяжкое наказание в какой-то заморской тюрьме; помню, один экспансивный приятель с таинственным видом как-то сказал мне: «А знаешь, он человека убил!» Да и Куприн с характерным для него озорным хохотком сказал про Грина: «У него лицо каторжника», – на что Грин, когда ему про этот отзыв сообщили, как-то при встрече с Куприным спросил его: «А вы, Александр Иванович, когда-нибудь настоящих каторжников видели? Небось, нет. А вот я видел». Они тогда чуть ни поссорились: Куприн таких замечаний не терпел. <…>
Всякого рода слухам и россказням способствовала и внешность Грина. Он был высок ростом, худощав, я бы сказал, долговяз, сутул, с длинным узким лицом, изрезанным морщинами, и даже с каким-то шрамом. По характеру он был скорее сумрачен. Я не помню, например, чтобы он когда-нибудь весело хохотал. Это не мешало ему быть остроумным и занимательным собеседником. Единственно, чего он не терпел в разговорах, это расспросов о его жизни и приключениях. Тут он отделывался каким-нибудь замечанием, вроде: “Да, всякое бывало”».44
В зарисовке журналиста Евгения Хохлова Александр Грин представлен в непростое для него время возращения в редакционно-издательскую среду после почти двухлетнего перерыва. Нужно было восстанавливать прежние литературные связи и дружеские контакты, вновь завязывать отношения с издательствами, редакциями газет и журналов.
Характерно в этом отношении письмо Грина в редакцию журнала «Русская мысль» в июне 1912 года: «Покорнейше прошу Вас сообщить мне, не предполагаете ли Вы напечатать мой рассказ в июне или июле месяцах; <…>16-го мая я вернулся в СПб. из Архангельска; денежный вопрос стоит во всей силе и остроте»45.
Речь идет о рассказе «Трагедия плоскогорья Суан», который напечатали в июльском номере «Русской мысли». Произведения Александра Грина появились и в других изданиях, готовилось к печати первое собрание сочинений. Один из томов был снабжен посвящением: «Другу моему Вере. 1912 г.».
Вера Павловна по-прежнему оставалась для Грина самым близким человеком, но жилось ей в это время совсем нелегко. Ее предельно откровенный рассказ звучит волнующе и драматично: «Время с лета 1912 года до осени 1913-го оказалось очень тяжелым. После невольного воздержания в течение двух лет, проведенных в ссылке, в Петербурге Грин закутил. Пропадал из дому по два-три дня, приходил полубольной, раздраженный. Отсыпался, потом пил черный кофе, заставлял себя работать. <…> Написав рассказ, Грин шел продавать его и исчезал. Так прошла вся зима. Подобное поведение бывало и раньше, до ссылки, но теперь периоды пьянства стали длиннее, а пребывание дома – короче. А главное, изменилось отношение Александра Степановича ко мне. Он, несомненно, сознательно повел наши отношения к разрыву, романтика отношений исчезла. <…> Осенью 1912 года у нас еще раза два-три повторились «прежние» уютные вечера, когда Александр Степанович читал мне свои рассказы. <…> Но вскоре это кончилось. <…> Мы виделись, как пишет об этом Грин, редко и мало, а главное, во время пребывания его дома, он был мрачен и «нескрываемо равнодушен» ко мне. <…>