Глава XIX
«Я родился писателем, им и умру…»
«Как печальны летние вечера! Ровная полутень их бродит, обнявшись с усталым солнцем по притихшей земле; их эхо протяжно и замедленно-печально, их даль – в беззвучной тоске угасания. На взгляд – все еще бодро вокруг, полно жизни и дела, но ритм элегии уже властвует над опечаленным сердцем»105.
В этих поэтических, грустно-волнующих строках какое-то удивительное предвидение писателем своей собственной судьбы.
Александр Грин умер летним вечером, не дожив до 52 лет. Остались многочисленные наброски сюжетов, осталась рукопись «Недотроги», последнего гриновского романа, завершить который он не успел.
«Когда я понял, осознал, что я художник, хочу и могу им быть, когда волшебная сила искусства коснулась меня, то всю свою последующую жизнь я не изменял искусству, творчеству. Ни деньги, ни карьера, ни тщеславие не столкнули меня с истинного моего пути. Я родился писателем, им и умру»106.
В этих словах Грина, сказанных им в конце творческого пути, содержится высокая художественная и человеческая правда. Он был и остался писателем до самых последних своих дней.
В августе 1931 года, когда Грин поехал в Москву в надежде добиться издания своих произведений, ему не удалось отдать в печать ни одной своей вещи. Писатель вернулся из своей последней поездки в Москву расстроенный, подавленный: вплотную надвигалась нужда.
Состояние здоровья Грина резко ухудшилось. Практически все последующее время (а жить писателю осталось менее года) болезнь уже не оставляла его. Но в те короткие промежутки, когда недуг отступал, Грин вновь брался за перо, возвращаясь к работе над «Недотрогой».
«Дорогой Иван Алексеевич! <…> Чувствую себя немного лучше: часа два могу сидеть за столом. <…> Мне запрещено писать, но привычка вторая натура, и две-три страницы <…> я пишу каждый день. Застряла моя «Недотрога», написал только первую часть (5 листов), да и то требует хорошего частого гребня»107.
Из письма Грина видно, насколько предан он был своему делу! Никакие перипетии судьбы – вплоть до смертельной болезни – не смогли отвести Грина от его главного назначения на Земле – писательства.
Мысли о будущем романе жили в нем постоянно. В декабре 1931 года писатель сказал жене: «Теперь «Недотрога» легла во мне ясно. Все туманности исчезли. Как только наберу сил – начну писать»108.
А когда они переехали в дом по улице Карла Либкнехта, 52, Грин, увидев старое раскидистое дерево во дворе, обрадовался: «Вот здесь-то я и напишу свою «Недотрогу», под этим орехом, как в беседке»109.
Последнее жилье Грина – низенький, крытый черепицей домик, спрятавшийся в густых зарослях сада… Писатель провел там последний месяц своей жизни.
Ныне здесь – мемориальный музей Александра Грина, который влечет к себе истинных почитателей его творчества. Ведь без этого маленького домика нельзя по-настоящему понять трудной, драматичной и в то же время счастливой судьбы писателя, который продолжает жить в памяти потомков.
Люди приходят, приезжают туда из разных мест, чтобы поклониться земле, приютившей писателя в его последние годы, чтобы, прикоснувшись к его бытию, по-иному взглянуть на его творчество.
Маленький скромный домик по-особому волнует и тревожит сердце, обнажая все самое чистое и светлое в душе. Две небольшие комнаты составляют его экспозицию. В одной – фотографии, рукописи, книги – все, что относится к старокрымскому периоду жизни писателя. Вторая комната, где умер Грин, сохранена полностью в мемориальном виде. Предельная строгость, даже аскетизм обстановки… Кушетка, столик с книгами, портретами, статуэткой собаки. Прямо против двери у трехстворчатого окна – простая железная кровать, покрытая белым пикейным покрывалом. У кровати – вытертая от времени барсучья шкура, тумбочка, а на подоконнике рядом со старым будильником – вазочка с любимыми цветами писателя: розой «глорией».
Грина перевезли сюда уже тяжело больного в начале июня 1932 года. Впервые не на квартиру, а в собственный дом, пусть даже крошечный, саманный, без электричества, с земляными полами.
Жена приобрела его, отдав золотые часы, когда-то давно подаренные ей Александром Степановичем, а также получив помощь от брата Грина, Бориса. Долго боялась сознаться в покупке, но вопреки ожиданию Грин обрадовался новому жилищу: «Давно я не чувствовал такого светлого мира. Здесь дико, но в этой дикости – покой. И хозяев нет»110.