Мадамы - и делайте с нами, что хотите - определенно интересны ему больше мадемуазелей! И нам очень хочется верить, что к новому 1903 году эта тенденция в отношении Блока к женщинам сломалась. Что, полюбив Любу, в ходе двухмесячного тайм-аута он действительно решил порвать со всем прошлым сразу, набрался, в конце концов, храбрости, и пришел в дом Анны Ивановны просить руки ее дочери.
И еще раз предлагаем вам вспомнить поведение гоголевской Анны Андреевны в момент спонтанного сватовства Хлестакова к Марье Антоновне:
«Анна Андреевна: Ну, благословляй!
Городничий: Да благословит вас Бог, а я не виноват!»
И если мы в чем-то не правы, то с нас и спросится.
Маменькин сынок - 2
«Думаете, началось счастье? - писала в своих «Былях» Любовь Дмитриевна, - Началась сумбурная путаница. Слои подлинных чувств, подлинного упоения младостью - для меня, и слои недоговоренностей - и его, и моих, чужие вмешательства, - словом, плацдарм, насквозь минированный подземными ходами, таящими в себе грядущие катастрофы». Вон какая фронтовая лексика. Не сомневаемся, что у Л.Д. были основания для таких оценок.
Чуть успев вернуться со сватовства, Блок пишет уже невесте: «Маме известна «внешняя» сторона дела. Во внутреннюю я не посвящаю никого, потому что она священна. Адрес на конверте напишет мама - это ведь совсем «внешнее», - так же как она знает в общих чертах о наших прошлогодних встречах, о переписке, о курсовом вечере и о комнате.». Диву даемся с зигзагов этого жениха.
Ему срочно понадобилось «расколоться» перед маменькой. Все это изрядно напоминает сцену в Бад-Наугейме, когда он свалив вину на К.М.С. Но в чем он каялся матери на сей раз? В том, что любит невесту? Но это вряд ли было секретом, да и каются ли в таком вообще? Пороемся-ка в переписке еще.
31 января Блок пишет Любе о полицейском обыске на Серпуховской. При этом уточняет: «. управляющий сам предлагает остаться до 8 февраля, но предупреждает, что есть всегда риск (даже и днем).».
Стоп-стоп-стоп! Выходит, они бывали там и ночью? Это и есть то «всё», о чем так некстати узнала Анна Ивановна, и о чем Блок поспешил поставить в известность и свою родительницу? А ну-ка читаем дальше. Блок пишет любимой, что оставаться там нельзя, потому что если они будут рисковать «все время будет беспокойно». «Завтра я пойду на Серпуховскую, - успокаивает он Любу, -И возьму оттуда ВСЁ (даже Твои булавки и мои письма) к себе.».
А вот булавки - это уже кое-что. Не такие уж мы и моралисты, чтобы судить двух совершеннолетних (пусть бы даже и не состоящих пока в законном браке) людей за то, что они используют съемное помещение по прямому назначению. Но, извините, проблема тут совсем в другом: всё это входит в жутчайшее противоречие со всем последующим содержанием нашей истории. Все наше расследование построено на том, что ничего подобного - по крайней мере, до брака - между Александром Александровичем и Любовью Дмитриевной не случалось.
Мы отказываемся верить в какие-то там булавки!
Если поверить в них, мы не сможем далее верить ни единому слову «Былей и небылиц». Мы вынуждены будем всякий раз заставлять себя относиться к каждому слову из воспоминаний Любови Дмитриевны как к заведомой лжи. Но дочитываем письмо Блока: «В воскресенье мы встретимся в 2 часа и погуляем, если погода будет не опасной для твоей простуды. Сегодня все обговорил с мамой. Видеться совершенно можно у меня. Мама поговорит с отчимом, который отнесется ко всему более чем очень хорошо. А главное, мы не будем видеть (если Ты не захочешь) ни маму, ни отчима. Мама будет у себя в комнате на другом конце квартиры, а отчим, когда будет дома - там же. Ничего не слышно совсем, везде ключи. Самое ужасное - расстояние, но придется помириться пока. Через мосты есть закрытая конка. Подумай об этом и согласись. Здесь, у меня, лучше и чище всех других (наемных) комнат».
Ну - всё! Тут уж и булавки отдыхают: «...лучше и чище наемных комнат. мама не будет тревожить. везде ключи и ничего не слышно.». Предложите нам свою версию на счет того, о чем можно договариваться так детально с двадцатилетней девушкой из приличной семьи, и мы заткнемся.
Мы вообще отказываемся понимать происходящее. Мы понимаем только, что Блок излагает здесь не свое, а мамино видение решения проблемы. Это она решила: лучше и чище, запритесь, и не слышно.
Это же объясняет и то, почему НЕ НУЖНО ВИДЕТЬ МАМУ. Казалось бы: с какого вообще перепуга? Люба же «любит ее больше всего» после Саши. Да очень просто: это мама не хочет видеть Любу. Но ради сына готова потерпеть. Лишь бы Сашура был на глазах.