Ну, уж и концовка этого со всех сторон замечательного послания: «. Я говорю об этой «практике» только потому, что без нее никак не обойдешься. Комната на Серпуховской ОСТАНЕТСЯ НАШЕЙ (подчеркнуто Блоком дважды). Я оставлю там знак.»
В дневнике 1921 года после слов «Очень неприятный конец Серпуховской» Блок вставил: «Мистическая записка под полом». Мы не знаем, что было в записке, схороненной Блоком под пол дорогой им комнаты. Мы знаем лишь, что с этой комнатой у него связано слишком многое. И слишком неожиданное для нас.
На второй день Пасхи, 7 апреля, Люба извещает жениха о готовности родителей назначить день свадьбы. Что Дмитрий Иванович согласен на свадьбу летом. Что и эта отсрочка лишь для того, чтобы убедиться, прочно ли все у них, не рассорятся ли. Что папенька поинтересовался, на что Саша думает жить, что она рассказала, и он счел, что этого вполне довольно. Потому что он тоже может дать ей 600 рэ в год. И теперь он хочет только поговорить с Александрой Андреевной о подробностях.
И - приписка: «У него все вышло так хорошо, что и мама сдалась, хотя и пробовала сначала возражать, приводить свои доводы.» (ох, многое бы мы отдали за то, чтобы услышать те доводы Анны Ивановны!)
Известно, что тем же днем Люба снова поссорилась с маман: «. после разговора с папой я пошла просить у нее прощения за первую ссору, а вышло еще хуже. Но я непременно помирюсь с ней завтра. Теперь все зависит от нас, т.е. от тебя». Увы - туманно. Но определенно одно: Анна Ивановна крепко огорчена вестью о сватовстве - так крепко, что конфликт с дочерью следует за конфликтом...
Известно, что тем же днем Александра Андреевна побывала у Менделеевых и привезла сыну записку от невесты: «Они все сговорились и все согласны. Поговорить бы и нам скорей!». На письме помета Блока «Незапечатано. Привезла мама». Люба демонстрирует безупречное доверие будущей свекрови. Это уже обязательная составляющая новых правил игры.
«Я вся в твоей власти, приказывай, делай со мной что хочешь, - пишет она жениху 21 апреля, - усиленно чувствую себя твой Дианкой; так хочется быть около тебя, быть кроткой и послушной, окружить тебя самой нежной любовью, тихой, незаметной, чтобы ты был невозмутимо счастлив всю жизнь, чтобы любить тебя и «баловать» больше, чем мама». («Дианка» - собачка из популярного в те годы на эстраде стихотворения Апухтина; у Блока в Шахматове тоже была шавка с такой кличкой).
Хочется быть Дианкой? Ну что ж.
Несколько дней спустя жених докладывает невесте и о своей «ссоре» с матерью. Мол, та, бедняжка, переживает, что на нее не обращают внимания, а она «от всей души делает всё», мол, она такая больная и нервная, и ты, Люба, как хочешь, но жить нам надо при маме. И резюме: «Ты снизойди и будь милосерднее. Будь благосклонная и добрая, как Ты умеешь, и прости меня за все это. Т в о й» И влюбленная дурочка демонстрирует ну просто-таки ангельское милосердие: «Когда я буду с вами, и мама увидит, что я не «отгораживаюсь», увидит на деле, как я отношусь к ней. Мы не можем не быть счастливы все, все!.. Так бы хотелось знать, что ты спокоен и весел и что мама не сердится больше на нас. Скажи ей про меня что-нибудь хорошее, если есть «что».
Удивительная проговорка. Удивительнейшая! Люба просто пошутила с милым. Ну, разве может он не найти этого самого «что» - про нее-то - для мамы!
Может, господа. Не по разу перечитав всю доступную корреспонденцию Блока, мы так и не найдем в его письмах ни к одному из третьих лиц ничего сколько-нибудь «хорошего» о его Прекрасной Даме. Как правило, - просто: Люба - без чего-то «хорошего» - рядом. Просто - Люба то, Люба сё. Любовь Дмитриевна сможет выяснить это лишь после смерти поэта, когда в ее руки попадет вся, не преданная им огню переписка. А в середине того мая она опять умоляет:
«Приходи пораньше. уж теперь совсем запросто, мамы ведь не будет. Или как хочешь, только пораньше. Уж очень скучно не видеть тебя так долго».
Увы: она еще не знает, что такие мольбы - судьба, уготованная ей ее «рабом» на долгие годы. До их свадьбы остается целых три долгих месяца.
«Теперь еще тверже знаю, что будет счастье, бесконечное, на всю жизнь.» - написала Люба в последнем той весной письме Саше. И с этой твердой уверенностью в неизбежности счастья 24 мая они причастились.
25-го - обручились в университетской церкви.
А 27 мая Блок уехал за границу - сопровождать мать, отправившуюся на лечение в любимый Бад-Наугейм. Люба писала вдогонку:
«Ну, хочешь, расскажу, как было после вашего отъезда? Я стояла и смотрела, пока поезд скрывался; все меня ждали.» А мы расскажем, как было в Бад-Наугейме: «Скряжническое и нищенское житье там, записывается каждый пфенниг. Покупка плохих и дешевых подарков. Немедленные мысли о том, какие бумаги нужны для свадьбы, оглашение, букет, церковь, причт, певчие, ямщики и т. п. - В Bad Nauheim’е я большей частью томился, меня пробовали лечить, это принесло мне вред. Переписка с невестой - ее обязательно-ежедневный характер, раздувание всяких ощущений - ненужное и не в ту сторону, надрыв, надрыв.». Позвольте? «Переписка с невестой» (безлично-то как: не с Любой - с «невестой»!) - принудиловка для вас, г-н Блок? Принудиловка и «раздувание всяких ощущений»? И про какой это вы надрыв? Про тот, который у вас в каждом письме к «невесте»?