Да чего уж там - и сама Марья Андреевна не раз лечилась от психического расстройства. В последние годы они проживали с Любовью Дмитриевной в разных углах одной квартиры, и Менделеева-Блок воспринимала ее исключительно как сумасшедшую.
А окружение поэта? Белый, Пяст, Евгений Иванов, Сергей Соловьев - это же люди с явно нарушенной психикой, если не сказать больше. Просто не до них немножечко тут. Но услужливые летописцы отыскивают элегантную формулу увода Блока за границы этого круга. Приподнимают его над: отыскивают в дневнике поэта и бессовестно тиражируют строки: «Все ближайшие люди на грани безумия, как-то больны и расшатаны». Понятно? Все, значит, вокруг психи ненормальные, а он в этой лечебнице главврач. Да хватит уж. Давайте вспомним контекст этой записи. Это 1 мая 1908-го. Вскоре после Любиного приезда с гастролей для объяснения. Помните? - «Что бы я ни узнал, мне будет вдвое легче». Она примчалась на четыре дня, он узнал то, чего так хотел. Она уехала, и уже с дороги отписалась: «. я, правда, разучилась чувствовать там, в глубине, поэтому и не могу тебе сказать, что люблю тебя».
Она впервые - понимаете? - впервые признается ему в том, что не может сказать «люблю»! До кого в этом состоянии Блоку? Вы хотите сказать, что в данных обстоятельствах окружающие с их пустяками и болтовней не кажутся ему помешанными? Так что, не будем искать поэту алиби там, где им и не пахнет. А вот о некоторой раздвоенности блокова сознания все же обмолвимся.
Первым обратил на нее внимание Чуковский. Корней Иванович, правда, исходил из анализа поэзии героя, обнаружив в той «изумительную двойственность». И констатировал, что Блок был первым, кто привнес в русское стихосложение этот феномен: пафос, разъедаемый иронией; ирония, побеждаемая лирикой; хула и хвала одновременно. Буквально: «Всё двоилось у него в душе, и причудливы были сочетания веры с неверием, которые сделали его стиль близким современной душе. Он и веруя, не верил, что верует, и насмехаясь над мечтами - мечтал»:
Чуковский был убежден, что ошибались те, кто искал в стихах Блока какое-нибудь одно определенное чувство. В них было то и другое, оба сразу, противоположные: «В «Двенадцати» искали либо да, либо нет, и до сих пор никто не постиг, что там и да и нет одновременно, и обвинение, и восхваление сразу». Сам того не понимая, немедик ставит поэту диагноз. И в переводе с чуковсковского это не что иное как вялотекущая шизофрения. На шизофрении аналитик, разумеется, не настаивает, но «двойственность» у него всюду.
Да и у самого Блока:
Ну, чем не доктор Джекил и мистер Хайд? В блоковском случае - насмешливый циник, прицепившийся к богоискателю-романтику. Иначе откуда все эти тирады про то, что нет ничего приятнее утраты лучших друзей, что лучшие из нас - проститутки, что жизнь - балаганчик для взрослых и славных детей?
Этот голос звучал в Блоке то громче, то тише второго (или первого? иди теперь, разберись) - безусловно, серафического. Блоковская Незнакомка - Женщина Очарованных Далей. Но она же откровенно и просто публичная женщина. В этой пьесе вообще все двуликое: Звездочет в то же время и чиновник в голубом вицмундире, поэт-боговидец -свихнувшийся пьяница.
В 1909-м появляется «Двойник», заканчивающийся двустишием
В «На островах любви» Блок являет одно из своих Я в образе некоего геометра, который хладнокровно наблюдает за своими же поцелуями, зная, что его любовь - на минуту, и от нее ему не нужно ничего: ни ревности, ни клятв, ни тайны. И все же любит, целует, оставаясь геометром до конца. Цепь стихотворных подтверждений диагнозу Чуковского можно длить и длить. Однако, поблагодарив К. И. за наводку, мы отправимся в иные, нетворческие сферы - искать подтверждения или опровержения тому, что Блоков было, как минимум, двое.
Для чего? А для того, чтобы проверить: не те ли это двое, первый из которых пронесет через всю свою жизнь готовность, извините, целовать песок, по которому ходила Люба Менделеева, а второй сможет ненавидеть ее с той же последовательностью, с какой ненавидела эта часть Блока весь окружающий ее мир.