Гамлет и Офелия
На Шекспира бобловцев раскрутил Блок. Идея постановки «Гамлета» была воспринята на ура. Сошлись на том, что всей пьесы не одолеть, играться будут наиболее сценичные куски. И работа закипела. Под театр отвели просторный сенной сарай. Плотники мастерили подмостки, подобие рампы, скамейки для зрителей. Женщины кроили занавес. Студенты устанавливали лампы - аж 15 штук. В Шахматове и Боблове наперегонки шились костюмы.
Блок режиссировал и лично писал афишу. На первой же репетиции случилось недоразумение: Офелия пробубнила роль вполголоса и заявила, что играть будет лишь на спектакле. После чего ее не раз видели в дальнем углу сада - там она репетировала в гордом одиночестве. И вот долгожданный вечер. Сарай уж полон. Серьёзно! Зрителей набилось душ до двухсот. Тут были все - родные, знакомые, соседи. Даже крестьяне окрестных усадеб, не догадывающиеся еще, что искусство принадлежит им и только им.
К самодельной рампе выходит Гамлет в плаще из пледа с бахромой и рассказывает непосвященным сюжет пьесы, которой они не увидят. Из кулисы появляется Офелия - в длинном белом платье, с венком на голове и целым снопом полевых цветов в руках. «Распущенный напоказ всем плащ золотых волос, падающий ниже колен.». На сохранившейся фотографии, запечатлевшей ее в этот миг, юная Любочка -само очарование, сама прелесть.
Потом был шумный успех и не менее шумный ужин на открытой террасе. К молодежи вышел благодушный Дмитрий Иванович. Блок вернулся домой поздней ночью.
Однако произошло в тот вечер и нечто, чего не видели две сотни зрителей и о чем знали лишь главные действующие лица - спектакля и всей нашей истории.
«Мы сидели за кулисами в полутьме, пока готовили сцену, - вспоминала Л.Д. в «Былях-небылицах», - Помост обрывался. Блок сидел на нем, как на скамье, у моих ног. Мы говорили о чем-то более личном, чем всегда, мы были ближе, чем слова разговора. Этот, может быть, десятиминутный разговор и был нашим «романом» первых лет встречи... Как-то вышло, что мы ушли с Блоком вдвоем, в кутерьме после спектакля, и очутились вдвоем Офелией и Гамлетом в этой звездной ночи. Даже руки наши не встретились, и смотрели мы прямо перед собой».
НЕ ВСТРЕТИЛИСЬ ДАЖЕ РУКИ.
Вот честное благородное: нашелся ли бы среди нас хоть кто-то, кто осудил бы первый поцелуй, подаренный Гамлетом Офелии именно в этой августовской ночи? Вослед всему, пережитому ими друг подле друга в те последние дни. Вослед закулисному разговору «о чем-то более личном». Вослед, наконец, куда как объяснимому актерскому возбуждению от самих ролей и зрительской благодарности. Это ли не тот самый момент, когда позволено все, и упустить который просто преступно?
Да-да, преступно. Потому что - что это, если не предательство собственных чувств?..
Помните, у Шварца в «Обыкновенном чуде» влюбленный Медведь не решается поцеловать прекрасную Принцессу. Но у сказочного героя, по крайней мере, резон имеется: он боится превратиться в зверя и насмерть перепугать любимую. Во что же боялся превратиться рядом с откровенно нравящейся ему девушкой семнадцатилетний Блок? Александр Александрович, что понудило Вас не допустить в этот вечер даже встречи рук? Ведь и четырех дней не минуло после Вашего первого ей стихотворения. Помните ли Вы его? Мы - помним:
И еще две строфы, и в конце каждой ваше сердце разрывается. Оно успело исцелиться за недолгих четыре дня? А наутро Вы выдали еще восемь строк. Позволите ли считать их ответом на наши вопросы?
(так себе стишки, между прочим - особенно про «лилися трель за трелью»)
И это все, что Вам есть вспомнить?
Что за змея опять ужалила Ваш изощренный ум?
Как подвигло ее к этому внезапное падение полночной звезды? Чем уж так опечалило Вас дитячество Вашей Офелии?
Лучше бы ей быть Магдалиной, что ли, или как?
Вы уж велели ей нынче раз быть непорочней льда и чище снега. Вы уже слали ее в монастырь - слали, эффектно прикрыв глаза вскинутой рукой. Что, юноша, не дает Вам выйти из роли? - зритель давно разошелся.
Добрейший читатель! А ну-ка возьми нас за горло и придуши за фамильярность и амикошонство. Справедливое вроде бы негодование ослепило наш разум - мы не приметили главного: не одна Офелия дитя - дитя и наш гамлетящийся Саша!