— Одевайся и следуй за нами. Приказ Александра.
— Зевсову подкидышу всё неймётся, — проворчал Филота, сел на ложе и, заметив, какой откровенно жадный взор заскользил по его безупречному торсу, надменно посмотрел на озвучившего царское распоряжение: — Рожу отвороти и слюни утри: не твоё достояние.
Обладатель наглого взгляда в ответ ухмыльнулся:
— Оружие можешь не брать, — но глаза всё же отвёл и демонстративно уставился на богатое убранство шатра.
— Всё новые затеи, — буркнул гиппарх, оделся и вышел из шатра. Двое из охраны шествовали перед ним, двое замыкали небольшую процессию.
«Хотя Амонов сыночек здесь ни при чём: Аидов Гефестион! — думал Филота по пути. — Это его идиотский розыгрыш. Спору нет, во Фраде смертная тоска, но это вовсе не значит, что меня можно было отрывать от такого прекрасного сна. Что же, синеглазый прелестник, тебе остаётся одно — отработать долг натурой».
Филоту привели в невзрачный домик и довольно грубо втолкнули внутрь. После лязга засова захлопнувшейся двери командующий конницей огляделся. В убогом помещении светильники не были зажжены, очертания предметов различались с трудом. Очаг и железные прутья у него, плети, цепи, крючья, клещи, забрызганный тёмными пятнами пол. «Да это же пыточная! — догадался Филота. — Ну Гефестион, зараза! Получишь у меня за свой розыгрыш, я не я буду!»
Гиппарх обернулся и увидел в двух шагах от двери крохотное оконце, в него могла пролезть только голова, в чём Филота и убедился, раскрыв створки. Снаружи у двери стояло двое, двое из конвоя ушли — в том числе и рыжеволосый наглец, пялившийся на совершенные формы гиппарха.
— Ты! — не терпящим возражения тоном обратился Филота к стоящему ближе. — Быстро пошёл к Гефестиону! Скажешь этому Патроклу, Горгона его пожри, что мне его розыгрыш не понравился. Здесь холодно, я есть хочу, а его мерзкие шуточки терпеть не намерен. Да, и пусть заготовит извинения, если хочет со мной общаться и впредь. Пошёл, живо!
Следить за тем, что его требование кинулись исполнять, Парменид счёл ниже своего достоинства.
Он захлопнул окно, опустился на убогую скамью, вытянул стройные ноги и за отсутствием других развлечений начал любоваться ими и вспоминать дивный сон, который так грубо был оборван — и ради чего!
Своего интереса к сыну Аминтора Филота не скрывал, и нельзя было сказать, что Гефестион оставлял его без внимания. Во время разухабистых пирушек в покорённых персидских столицах не раз язык гиппарха слизывал капли неразбавленного вина с прекрасных уст и раскрывал их своими губами; не менее часто рука Парменида гостила на бедре второго Александра, до этого ложась на него не без трепета — слишком высоко, чтобы можно было обмануться и принять вольное касание за чисто дружеское. По ответной реакции казалось: вот-вот — и синеглазый красавец поддастся и отдастся, но в самое последнее мгновение Гефестион всё же ускользал, возвращался к своему Ахиллу и только тогда чувствовал себя в безопасности, когда рука сына Зевса обнимала его плечо. Призывного взгляда Филота не тушил и с радостью замечал, что, несмотря на кажущиеся спокойствие и безразличие Аминторида, его щёки заметно розовеют. Губы Филоты подрагивали, глаза по-прежнему провокационно блестели; удовольствие гиппарху добавляло и бешенство в темнеющих глазах его величества, угадывающего в чувстве Филоты не только плотское вожделение, а в поведении своего Патрокла — неравнодушие, разительно отличающееся от полной невозмутимости.
Филота терпеть не мог Александра — тем больше, чем сильнее любил самопровозглашённого сына Зевса Гефестион, чего Александр, конечно же, не стоил. «Наш царёк», как называл его гиппарх, весь был создан из армии своего отца, убийства Павсанием этого отца — безусловно, по наущению сына, полководческого таланта Пармениона и мудрого руководства и бесстрашия другого Парменида — его самого, Филоты, а родственные связи с громовержцем были — так же безусловно — состряпаны манией величия последнего Аргеада, всеми правдами и неправдами стремящегося прописаться на Олимпе, — больше же Александр ничего из себя не представлял, и командующий конницей недоумевал, почему чувство сына Аминтора непоколебимо и почему оно день ото дня только крепнет. Неприятие Александра Филотой давно переросло бы в ненависть, если бы гиппарх не считал, что испытывать эту самую настоящую, полнокровную ненависть — и к кому! — к такому незначительному правителю просто недостойно отпрыска славного рода Парменидов.