Оставалось только удивляться, с чего так сильно Гефестион — красавец, эллин, элита знати и ратного дела — прилип к такому сомнительному правителю и, несмотря на весь свой ум, никак не может рассеять туман ни в своей, ни в его голове, излечив первую от глупой страсти, а вторую — от совершенного упрямства и ненасытного стремления рваться в дикие края и кого-то там как бы побеждать. Ведь Парменион именно от этого предостерегал Александра, ведь именно до этого не дошёл бы Филипп! Так нет — Зевсов подкидыш прёт и прёт, а в перерывах между походами напяливает на себя ужасные балахоны и требует от гордых македонян простирания ниц!
Ни в любви Гефестиона к Александру, ни в деяниях самого Александра не было здравого смысла — их обоих надо было лечить как душевнобольных, считал Филота. И если случай с Александром был безнадёжен, то красота Гефестиона рождала желание избавить его от вредных иллюзий и раскрыть ему глаза, чтобы он понял наконец, кому на самом деле должна принадлежать его несравненная краса.
«Александр губит и себя, и армию, — думал Филота. — Набор персов, бездорожье, дикие края, высоченные горы, партизанская война в перспективе — что может ждать людей там, где уже сгинуло столько великих армий? Александр губит и себя, и армию — рано или поздно она ответит ему тем же. Первые звоночки уже прозвенели: один бунт уже прошёл, идея заговора уже зародилась. Вчера десяток человек арестовали — и пусть ничего путного из этого не вышло. А что могло выйти, когда об этом «заговоре» не знал только ленивый, когда никакого нормального плана, преемника, способа, времени и места покушения не было определено? Пусть ничего путного из этого не вышло, но начало неповиновению и возможности устранения уже положено. Лично я Александра убивать не хочу: руки марать не буду, ему самому, проложившему путь к короне интригами и убийством, уподобляться не желаю — но других останавливать и мешать им не стану. Конечно, отличная ищейка Птолемей, нюху которого и сам Перита может позавидовать, раскроет и второй, и третий заговоры, но где-то даст сбой, потому что с каждым разом заговорщики, наученные горьким опытом предшественников, будут готовиться к устранению Александра тщательнее и гораздо незаметнее, чем неудачливые первопроходцы. К тому же ситуация может сложиться таким образом, что и заговор не понадобится: Александр, как бездарный полководец, не умеющий ничем и никем руководить, будет в каждом бою делать лишь то, на что сгодится любой воин, — лезть вперёд и безрассудно мечом махать — и рано или поздно сложит свою голову на поле брани. Ещё три года назад, при Гранике, это ему светило, но тогда так некстати в дело вмешался Клит и спас неразумного — уверен, что и себе, и другим лишь во вред… Ничего, подождём, время пока терпит.
Александр губит и себя, и армию, но идёт и идёт вперёд и, несмотря на очевидное, армия пока за ним следует. Он больше, чем Гефестиона, любит свою власть — сын Аминтора это знает, но по-прежнему остаётся ему верен. Гефестион знает, что путь Александра пагубен, и пытается дать ему это понять, но не преуспел в этом. И, самое главное — проклятие! — я влюбился в этого противного Гефестиона, хотя красавцев разного окраса и пола у меня было предостаточно. Действительно, любовь зла — вероятно, поэтому и с чувством Гефестиона к Александру я скрепя сердце мирюсь.
Любовь зла, но и самолюбия в ней хватает, и стремления выиграть, обойти незаслуженно взысканного обстоятельствами, и честолюбие говорит, что место Александра мне было бы гораздо более к лицу. Разобрать это со стороны, исключив желание и тягу к душе и к телу, — и неизвестно ещё, что перевесит…
Как же много во всём этом противоречий, бессчисленных «несмотря», «невзирая», «как бы ни»! Разве это классический греческий театр? А завязка действия, исходная позиция? Что это за расстановка такая, когда все всем и всё всему наперекор?»
Вчера Филота весь вечер смотрел на Гефестиона пристальнее обыкновенного, а Гефестион, тоже против обыкновения, ярче и чаще розовел под этим взглядом, отводил свои глаза, но, не в силах удержаться от любопытства, снова помимо воли вскидывал голову, чтобы убедиться в том, что взор Парменида по-прежнему дерзок и призывен. Чтобы удержаться от любопытства — или увериться в том, что он желанен? Или просто полюбоваться зелёными глазами гиппарха?