Филота улыбнулся. Да, решать такие задачки гораздо интереснее, чем думать о том, что творит Александр, — и гиппарх снова ушёл в радующие сердце подробности.
Какое же чудное бешенство сверкало в синих озёрах, превращая их в бушующий океан! А какие грозовые тучи сгущались в голубых небесах, дежурящих рядом, и стерегущих свои владения, и страшащихся того, что не смогут их уберечь! Попытки Аминторида беспечно усмехнуться позорно проваливались, закушенная губа красноречивее говорила об истинных чувствах. И, понимая это, Ахиллов Патрокл злился на себя так явно, так искренне досадовал на то, что не может ничего сделать! — безусловно, за это и устроил сегодня свою месть, заставляя Филоту провести несколько часов в этой гнусной лачуге. Или же решил, что сопротивление бессмысленно и свои бастионы надо сдавать, — и поэтому маринует командующего конницей здесь — в качестве компенсации за предстоящее поражение?
«Не бойся, оно будет сладким, — последнее предположение понравилось Филоте больше. — Однако здесь действительно холодно. Гефестион явно переоценивает свои достоинства. Получишь же ты у меня сегодня, синеглазый!»
Филота повёл плечами, втянул их, пытаясь согреться, и встал. Счёт времени был потерян, сколько его было проведено в воспоминаниях, раздумьях и надеждах, было непонятно. Гиппарх открыл окно — небо, покрытое тучами, всё ещё оставалось светлым, наверху ничего не поменялось, а вот справа… Филота повернул голову — на часах стояла другая пара, стража сменилась. «Ну вот что. Это уже слишком».
— Эй, ты! Поверни свою пустую голову, когда с тобой гиппарх разговаривает! Почему Гефестион не пришёл?
— Придёт, не волнуйся. И Гефестион, и Александр с Кратером и Птолемеем.
— Они мне без надобности. Живо пошёл к Гефестиону! И скажешь, что мне здесь сидеть порядком надоело. Пусть не считает свои проделки верхом остроумия. Я есть хочу, и мне холодно.
— Не беспокойся, скоро будет жарко, когда тебя на цепях вздёрнут и станут раскалёнными прутьями обхаживать.
— Да как ты смеешь!
— А как ты посмел скрыть измену?
— У тебя мозги размягчились. Какая измена? Живо пошёл к Гефестиону!
— И не подумаю, — отрезал охранник, чрезвычайно довольный тем, что может дерзить одному из первых лиц в государстве — когда ещё такая возможность представится!
— Только я отсюда выйду — и тебя высекут.
Но наглец лишь рассмеялся в ответ:
— Ты отсюда не выйдешь, а тебя вынесут — и не для того, чтобы выслушивать твои распоряжения, а чтобы забить камнями у позорного столба.
— Дрянь! — Филота резко захлопнул убогое окошко — и тут же всё понял.
Холодный пот выступил на лбу, тело безвольно сползло на скамью, дрожь пошла по покрывшимся гусиной кожей рукам, внутренности скрутило — не голодом, а страхом. Зная горячий нрав Филоты, никто не смел ему перечить, даже командование, — а тут неслыханная дерзость от простого охранника! Так обнаглеть может только уверенный в полной безнаказанности, а для того, чтобы быть в ней уверенным, надо…
Филота провёл рукой по влажному лбу. Это было невероятно!
Да, божий сынок вчера допытывался, почему Парменид не сообщил ему об испрашивавшем аудиенцию Цебалине, и командующий конницей ответил царю чистую правду: уши любого высшего офицера ежедневно терзают такие докладчики. Кто-то кому-то изменил, кто-то у кого-то любимого увёл, кто-то кого-то с кем-то застукал, кто-то кому-то в кости проиграл и с долгом не расплачивается — и униженный, обманутый или просчитавшийся идёт жаловаться и громоздит на обидчика всякие небылицы.
Александр уже взял под стражу заговорщиков, но Филота, как их таковыми не считал, так и продолжает придерживаться того же мнения. Что это за заговор, о котором знает десяток человек, когда покушение может совершить один, а остальные девять — это девять языков, один из которых наверняка окажется слишком длинным и выболтает страшную тайну тому, кому не следует? Кто, где, когда, как — хоть что-то прояснилось в допросах этих горе-заговорщиков? Абсолютно ничего — ясно как светлый день, что никакого заговора не было: просто кто-то перепил и начал сетовать на то, что царь совершенно напрасно загнал войско в эти дебри. У божьего сына (назвав Александра так, Филота не смог сдержать усмешку) могут быть свои замыслы, но надо знать: больше половины состава и в армии, и в офицерском корпусе считает, что делать в этом захолустье воинам нечего, а лезть в горы и ввязываться в партизанскую войну с туземцами — и подавно не следует.