Не было никакого заговора — одно ворчание воинов, и, если уж говорить начистоту, критика была справедлива. Если Александр так не считает, пусть лучше прислушается к тому, что сам Гефестион ему говорит: его-то никак в неприятии заподозрить нельзя — Филота, конечно же, знал, куда надо бить, и знал, что соответствующие опасения сын Аминтора высказывал.
Ещё днём все обвинения от себя Филота отвёл — прилюдно, за все свои действия ответил — и обоснованно, а закончит свою речь — сейчас, перед Александром — железным свидетельством своей невиновности: если бы гиппарх хотел что-то скрыть от Александра, он попросту бы бросил Цебалина в темницу или велел высечь так, чтобы бегать по царским шатрам презренный не мог, — это при всём том, что оставалось ещё прямое убийство — что в армии, на постое, где оружия полно, а надзор за ним ослаблен, осуществить так же легко, как воды выпить. Однако Филота не сделал ни одного, ни другого, ни третьего — значит, был чист. Был чист — значит, Цебалина не боялся. Не отец ли самого Филоты в своё время перестраховывался, предупреждая Александра о возможной измене врача, — и что? Всё оказалось пустыми подозрениями. Такими же, как и в случае с Цебалином. Александр совершенно напрасно приказал мучить задержанных: пытать людей — хуже зверства. Кстати, имени Филоты никто из них не назвал — это ещё одно свидетельство его невиновности и непричастности к заговору. И именно чтобы избежать невыносимых мук, тем более незаслуженных, Лимн покончил жизнь самоубийством — именно поэтому, а не потому, что был действительно виновен.
Логика была железной, Александр поверил — и расстался со своим гиппархом более чем мило. Филота, возвратившись к себе, долго ещё удивлялся перед сном, вспоминая губы Александра на своих и такой долгий, такой нежный и вместе с тем глубокий и проникновенный поцелуй. В сознании даже мелькнуло, что Гефестион не зря упорствует в своей верности Александру, если получает за неё такие поцелуи. И в девяти случаях из десяти активную позицию. Если божья задница с членом Гефестиона в ней так же красноречива, как и уста в поцелуе…
Уста в поцелуе, в этом вчерашнем предательском поцелуе… Проклятье!
Филоту обуял липкий страх, он заполонил всю суть. Казалось, низкий потолок убогой комнатёнки сейчас раздавит гиппарха. Да, он предпочёл бы такой исход тому, что предстоит испытать! Животный ужас сковал тело, никогда ещё Пармениду не было так плохо. Неотвратимость страшной расправы леденила кровь, было невыносимо муторно, и не стоило обманывать себя и говорить, что желудок скручивает от голода и тело коченеет от холода.
Сын Пармениона храбро бросался в бой. В него метали дротики, на него неслись серпоносные колесницы, нацеливались мечи, он был готов к боли, к ранам, к смерти. Всё зависело от него и от врага, он мерился силой и должен был победить. Это была война, это было достойное занятие благородных мужей. Спрашивали с него, только с его умения и опыта — и Филота отвечал: нёсся на противника, рубил и резал сам. Это было честно, смерть в бою была подвигом — тем более почётным, чем более врагов увлекала за собой. Но то, что предстояло сейчас, в этом мрачном зловонном каземате, то, что предстояло завтра! Умереть бесславно, у позорного столба, под улюлюканье провокаторов, которых Птолемей рассовал по всем частям, а перед этим пережить ночь страшных пыток! Филоте мерещились лоскутья кожи, ободранные члены, тошнотворный запах горелой плоти, прижжённой раскалёнными прутьями, вздёрнутое на цепях тело, выворачиваемые суставы, вытекшие под ударами плети глаза, соль, насыпаемая бездушными палачами на раны…
В том, что Александр будет безжалостен, сомнений не было: он начал своё правление с цареубийства и крестов, он жестоко расправлялся со встававшими на его пути, все помнят, как тело Батиса, привязанное к колеснице продёрнутыми через пятки — вот же варварство! — верёвками, билось о камни и превращалось в шмат окровавленного мяса, а ведь он только защищал свой город! Победитель должен быть великодушен: торжествуешь — убей, но не мучь! Но простая смерть божьему сынку была неинтересна, он всегда избирал наказание попикантнее, а потом уверял всех своими бесстыжими голубыми зенками, что уподобляется Ахиллу. Ну да, для кого Илиада — прекрасная полубыль-полулегенда, для кого — пособие по пыткам… Обезьяна и то обойдётся со свитком мудрее…
Филипп, Аминта, Батис… Всех их Александр умертвил не раздумывая, а ведь они были просто конкурентами, противниками, препятствиями, Александр не испытывал к ним личной ненависти, разве что к своему отцу… Но Филота! О, он совсем другое, божий сынок давно точил на него зуб, не раз и не два Парменид высказывал ему и прочим всё, что думает об этом походе и о его предводителе, — и, безусловно, новоявленный Ахилл уготовил ему изощрённую расплату. Если бы Филота был дряхлым стариком со слабым сердцем, просто дохляком — он быстро потерял бы сознание от боли, сердце не выдержало бы, долгие пытки ему не угрожали бы, но у него сильное тренированное тело, закалённое в походах, привычное к тяготам, не боящееся физических нагрузок, — и сколь многое предстоит ему пройти, не теряя сознания, а лишь бессильно воя от нестерпимой боли! Безусловно, о профессиональных пытальщиках Александр позаботился, определённо, специально разыскал самых умудрённых, опытных и высококлассных, чтобы обеспечить муки на славу. Он ещё премию им выпишет, когда они удовлетворят его кровавым зрелищем — тоже на славу. Останься же со своей славой, Аидово отродье! И как это Клит подоспел к нему при Гранике, разве такие заслуживают спасения? Как бы прекрасно всё могло сложиться, если бы поганого в двадцать два года персы ухлопали!