Горькая усмешка исказила чело, гиппарха уязвляли теперь недавние мечты о том, что Александр сгинет в одном из предстоящих переходов, полезет вперёд, свалится в пропасть — и через два-три часа воины после превеликих трудов достанут из расщелины мёртвое и ничем уже не опасное тело. Александр сдохнет, когда-нибудь он непременно сдохнет, да только Филоту это уже радовать не будет, потому что он умрёт раньше. Или в царстве сумрачного Аида ему выделят место в зрительном зале, чтобы насладиться спектаклем?
Набросилось запоздалое раскаяние в недавней беспечности: как же Филота был слеп, как же его околдовало чувство к Гефестиону, как он самонадеянно был уверен, что сын Аминтора просто разыгрывает его, сколько часов провёл в безделье и пустых мечтаниях! Наверняка можно было что-то придумать, попробовать подкупить стражу, подумать о побеге! А что, если сейчас, если у него ещё остаётся время?
Гиппарх огляделся. Что можно сделать? Посулить стерегущим его золото? Сомнительно: во-первых, в его шатре уже определённо похозяйничали ищейки Птолемея и вынесли всё ценное; во-вторых, коварный Александр умеет себя обезопасить: скорее всего, родственники охраняющих Филоту уже в заложниках у мерзкого царька. Сын Зевса, Амонов выкормыш, мать его… Устроить подкоп? Для этого сначала надо снести доски пола. Настил деревянный: если хорошенько поднапрячься, можно выломать его железными прутьями, но Филота поднимет шум — стражи, конечно, откроют дверь и всё обнаружат. Тогда встретить их с этими самыми прутьями в руках? Можно ещё и цепи сорвать с крючьев, на которых они подвешены, но и прутья, и цепи не меч, не копьё. Церберы могут не подойти — просто позовут подмогу — и с десятком человек Парменид точно не справится… Постараться сделать всё бесшумно?
Филота метнулся к противоположной от входа стене. И она, и пол были крепки. Если бы ещё было светло, но что можно сделать впотьмах? Нет, гнусный Александр продумал всё: не для того он сюда Филоту запер, чтобы тот легко нашёл выход и удрал.
Что же остаётся теперь? Покончить жизнь самоубийством и избавить себя от тяжких мук? Но как? Повеситься на цепях, разбить о них голову? Кинуться на Александра, когда он войдёт? — тот обнажит меч — и Филота на него бросится, а сердобольный Гефестион догадается прирезать Филоту. Нагоняй от Александра, бесспорно, любимому последует, но дело будет сделано.
Филота принялся лихорадочно соображать. Неразумно было откладывать всё на последние мгновения: что-то по закону подлости может пойти не так, а времени переделать всё в свою пользу не останется. Конечно, убить Александра заманчиво, но кто ему сказал, что этот план осуществим? Гефестион первый бросится под удар, примет его на себя. Да, убить Гефестиона — это тоже ход, очень сильный ход. Сын Аминтора опередит Филоту на одну ночь, а потом Парменид повстречается с ним на полях асфоделей, но через какие изощрённейшие пытки гиппарху придётся пройти, когда Александр обезумеет! Убить Гефестиона — наверняка уничтожить Александра, без синеглазого красавца, одиннадцать лет не отходившего от своего любимого ни на шаг, Александр свихнётся точно. Так грозят ли Филоте страшные пытки, если Александр будет не подавлен, а раздавлен, разбит, размазан смертью любовника и в последних искрах меркнущего рассудка поймёт, что сам был причиной ухода Гефестиона в царство теней? Но если убить сына Аминтора значит убить Александра, то верный этер просто-напросто соединится с божьим сынком за порогом смерти, а Филоте ничего не останется, как кусать губы и снова упражняться в призывных взглядах. Нет, Аид побери этого выкормыша Амона, нет, это не выход! Пусть Гефестион живёт и мучится от подлого царька, пусть этот царёк получит за смерть Филоты должную кару!
Что же делать теперь?
Филота снова огляделся. Проломить себе голову железным прутом — легко сказать, а как сделать, когда замахиваться придётся из такой неудобной позиции — ни скорости, ни обрушивающегося со всей силы веса? И с цепями то же самое. Можно сложить железо на полу, но, опять-таки, хватит ли расстояния и как перекувыркнуться в воздухе? Нет, проклятие, и это не подходит. А, вот оно, придумал! — и Филота вздохнул с облегчением. Конечно, как он сразу не сообразил! Он снимет хитон и перекрутит его на своей шее. Или разорвёт его на полосы и сплетёт удавку. Набедренная повязка даже больше подойдёт, у неё уже готовы тонкие тесёмки. Разумеется, противно оставлять похотливым взглядам пытальщиков прекрасное обнажённое тело, но как будет страдать Гефестион, созерцая так и не вкушённую красоту! Или, может быть, всё-таки лишить его этого удовольствия? Попробовать найти полотенца: должны же истязатели держать их про запас, чтобы вытирать руки, забрызганные невинной кровью. Да, надо найти полотенца, но в пыточной темно — следует открыть окно.
Филота подбежал к окошку — и замер, услышав приближающиеся шаги. Это не был топот множества ног, шёл один человек — значит, не Александр. Тогда кто? И почему Филоте так хочется, чтобы это был Гефестион, и почему он уже твёрдо убеждён, что это именно он?