— Ну что, ещё по одной? И чтобы все наши враги сдохли!
— Золотые слова! — И дорвавшиеся до дармового прекрасного вина с радостью подставили быстро выпитые кружки — Гефестион снова налил их доверху. — Ох, забористое винцо! По всему телу, какое блаженство… — Леон зевнул, прислонился спиной к двери и вытянул ноги.
— А, разморило, — шутливо отметил Гефестион.
— Смотри не засни, — обеспокоился Протей, но очень вяло.
— А что и не прикорнуть часок-другой? Александр пока занят, а я никуда не отлучусь. Будет гиппарху охрана из командования — пусть гордится.
— А ведь правда, — Протей пьяно икнул, язык его явно заплетался. — Я и сам пригрелся. Нехорошо будет, если царь увидит. Точно разбудишь?
— Железно, не волнуйся. Кто-кто, а я Филоту не упущу.
Напряжённые отношения между Аминторидом и Парменидом ни для кого в войске секретом не были — и Протея заснувший товарищ не насторожил: вот же он, Гефестион, рядом! Орлиный взор, правая рука Александра, любовник, друг, сподвижник, бесконечно преданный царю, — он и подежурит — и Протей, не испытывая никаких уколов совести за совершаемое, вслед за Леоном спокойно заснул на посту.
Как только пьяное бормотание стихло, послышался лязг отодвигаемого засова. Гефестион открыл дверь и тихо ругнулся:
— Ни зги не видно со свету. Филота, ты здесь?
— А где ж ещё? — удивился гиппарх.
Сын Аминтора испустил чудовищный вздох.
— Слава богам… А то здесь было так тихо…
— …что ты подумал…
— …что я этого не вынесу.
Сколько раз посреди пира разгорячённый вином Александр уводил в опочивальню Гефестиона, не забывая кинуть на Филоту торжествующий взгляд — ухмыляющийся, злорадный, развратный, себя утверждающий, предвкушающий! Сколько раз Гефестион не оборачивался, хотя Парменид готов был голову дать на отсечение, что его зелёные глаза просто прожигают стройную спину первого этера. Самолюбие боролось с любовью, гордость — с болью. Филоте был нужен виноватый синий взор — оправдывающийся, умоляющий понять, что Гефестион идёт на крест по приказу правителя, а не к наслаждению с любимым. Самолюбие было уязвлено: мерзкий сын Аминтора не оборачивался! Любовь страдала: ему, ему, Филоте, должен был принадлежать Гефестион, неужели Аминторид не может уяснить, что утехи с выкормышем Аида, самозваным Амоновым сынком — ничто по сравнению с морем блаженства в объятиях гиппарха! Гордость терзали ухмылки Александрова окружения. То ли мнимые, то ли существующие на самом деле, они выставляли Парменида неудачником, оплёванным, обойдённым, разинувшим рот на оказавшееся не по зубам! Филота тушил злость в зелени глаз, старался не закусывать губу, флиртовал с первым попавшимся или оглаживал какого-нибудь красавчика-пажа — пусть никто и не думает, что Филота серьёзно увлечён Аминторидом и болезненно реагирует на свою безответную страсть — нет же: так, приволокнулся. Подцепит — возьмёт, промахнётся — мигом утешится: ночью все кошки серы.
Так было. Но теперь между Филотой и Гефестионом не стоял Александр. Аминторид подлетел к гиппарху и впился в розовые губы страстным поцелуем, но руки, оплётшие было шею, тут же оттолкнули ответившего на лобзание:
— Время, время. — Гефестион сунул руку за пазуху, вытащил кусок хлеба с сыром, протянул Филоте: — Ешь, с утра ведь голодный! — положил амфору на стол: — Не вздумай пить: здесь лошадиная доза сонного порошка, — прошёл к выходу, вытащил из пальцев крепко спящего Леона кружку и снова прошёл внутрь. — Здесь должна быть вода. Ты же с утра и не пил ничего. А, вот она… — Широко распахнутая дверь помогла узреть в дальнем углу покрытую тряпкой гидрию, которую ранее Филота, скорее всего, искавший воду впотьмах, в освещённой только крохотным окошком комнате принял за кучу хлама. Гефестион плеснул в кружку воды, вылил на пол, снова наполнил, протянул гиппарху: — Держи, теперь безопасно, — и начал перетаскивать в помещение обмякшие тела охранников.
Филота запивал хлеб с сыром холодной водой.
— А зачем ты их усыпил? — они же впустили бы тебя без разговоров.
— И впустили, и выпустили бы обратно, только не с тобой.
— К чему? Разве ты пришёл не затем, чтобы меня убить?
Гефестион замер.
— С чего это?
Филота пожал плечами:
— С великодушия. Я знаю, что меня приволокли сюда по приказу Александра — понял, когда несколько часов просидел: ни один розыгрыш так долго не тянется. Александр, безусловно, не преминёт явить мне достойное попечение и услуги опытнейших истязателей, ну, а ты, добрая душа, не сможешь на это смотреть и, пронзив меня мечом сейчас, избавишь Александра от удовольствия, а меня от мучений.