— Нет. Это дела не изменит. Александр действительно горит желанием рассчитаться с тобой за всё, но, как и я, прекрасно знает, что ты невиновен: ни один из заговорщиков не назвал твоего имени даже под пытками.
— Я это знаю. И как же он со мною расправится, на каких основаниях?
— Замучит тебя до такого состояния, — Гефестиона передёрнуло, — что ты, только чтобы пытки прекратить, возведёшь на себя какую-нибудь напраслину, уцепится за это, а поутру зачитает твои показания, как несомненное свидетельство злого умысла. Ну, а Птолемеевы провокаторы сориентируют войсковое собрание на праведный гнев и смертный приговор. — Гефестион снова нервно дёрнулся.
— Нечто в этом роде я и предполагал.
— Омерзительно, но факт. Поэтому я тебя выведу отсюда. У нас ещё есть два-три часа в запасе, но терять время не стоит. Посты со вчерашнего дня усилены, но я знаю, как тебя провести мимо них. Выйдем за пределы лагеря с западной стороны, невдалеке в маленьком загончике тебя ожидает самый мощный и высокий дромадер из армейских конюшен… или верблюжен, мать их… — сядешь на него и поскачешь что есть духу в Экбатаны.
— Ты очень рискуешь… — И тут лицо Филоты озарилось: — Ты поедешь со мной? — Шальная мысль, залетевшая в голову, не отпускала: а вдруг? Что если то, чего Парменид так хотел, свершилось — и Гефестион сможет оставить Александра? Любому терпению приходит предел, а отношения в первой во всей Ойкумене любовной паре в последние месяцы были далеки от безоблачных: Багой, пусть не составляя серьёзной конкуренции сыну Аминтора, возбуждающий в царе только плотскую страсть, всё же давал повод для ревности, а как страдальчески искажались черты Гефестиона, когда на военных советах самонадеянный правитель начинал бредить мечтами о походе в Бактрию и Согдиану, в Индию, а как противны были первому этеру проскинеза и челобитие, которых Амонов сынок требовал всё настойчивее! Всё это вместе взятое уничтожило былую любовь, и наконец душа Гефестиона освободилась от плена былой страсти и поняла, что по-настоящему может любить только красавца-гиппарха. Плюс ко всему этот поцелуй на грани жизни и смерти — такими не разбрасываются в судьбоносные мгновения!
Но мысли Гефестиона были далеки от нежной лирики, не впускали в сердце такое очевидное, само собой разумеющееся:
— Нет. Я останусь с Александром.
Зелёные глаза потемнели.
— Ты сильно рискуешь, — повторил Филота. — Для чего ты это делаешь?
— Я не могу допустить, чтобы Александр творил бесчестное. Если он тебя замучит и убьёт, твоя тень ему этого не простит. Провидение накажет его, а я не хочу этого допускать.
— Значит, ты делаешь это для Александра? А если я не приму то, что ты делаешь ради него?
Лицо Гефестиона сморщилось, как от зубной боли:
— На пороге такой ужасной гибели ты будешь демонстрировать мне свою гордость и надменно отказываться от спасения из-за глупых соображений? Я делаю это по тысяче причин! Я не хочу, чтобы Александр творил неправедное; я не хочу, чтобы он шёл на Восток и ввязывался в партизанскую войну, теряя в варварских землях лучших воинов; я не хочу служить бесчестному царю — это меня унижает; я эллин, культ красоты для меня всё — и я не выношу пыток, мне отвратительна мысль об уничтожении красоты, о том, что прекрасное тело превращается в окровавленный кусок мяса; я не хочу твоей боли, я не хочу вида твоих мук, я возражал против пыток задержанных ранее, мне удалось отвертеться от их созерцания, но сегодня Александр наверняка оставит меня здесь, чтобы я видел всё от начала до конца. Я делаю это ради справедливости — тебе этого мало? Что ты ещё хочешь услышать? Что Александр горит желанием после тебя рассчитаться и с твоим отцом и для этого хочет послать в Экбатаны Полидаманта? Он отыщет там Клеандра, а Клеандр сколотит вокруг себя банду наёмных убийц, имеющих прямой доступ к Пармениону, — высших офицеров, которые ослушаться Александра не посмеют, потому что их дети служат здесь и естественно станут заложниками, как и родственники самого Полидаманта. Жизнь твоего отца всё-таки перевесит твоё упрямство?
Чело Филоты прорезала морщина.
— Ты меня убедил, — его голос прозвучал глухо. — Но тебе не следует оставлять Леона и Протея в живых: Александр придёт, растолкает их — и они скажут, что это ты вёл с ними задушевные беседы, был так добр и угощал их таким прекрасным вином.