Александр Македонский

Если бы речь шла о преходящем синдроме тяжелого похмелья или приступе малярии (в доказательство этого, впрочем, решительно ничего не приводится), медики, воспитанные в школе Гиппократа или Аристотеля, могли бы тут же оказать помощь. Однако что можно было поделать с результатами неуемного пьянства, которое длилось, усугубляясь, по меньшей мере шесть лет и завершилось сценами белой горячки? Очевидно, ничего, тем более если они усматривали в несмешанном вине божественную влагу, а в опьянении — акт овладения бога Диониса человеческим существом. Так что безумие оказывалось священным недугом. Современные клиницисты, которым известно, что такое зрительные галлюцинации, фазы беспокойства и эйфории, непоследовательность мышления, сильный общий мышечный тремор, а также финальная стадия, развивающаяся на протяжении нескольких дней, предпочли бы лечить такой острый психоз соответствующими химическими препаратами: инъекциями снотворного и алкоголя, а также суровейшим режимом. В первую очередь они приняли бы во внимание предвестники недуга, сексуальные излишества, боевые ранения, переутомление и, наконец, недавнее горе Александра, которое он, как и бессчетное множество других людей, пытался утопить в вине.

Суждение моралистов

Очевидно, обожатели Александра или люди, которые были ему обязаны, испытывали неловкость, говоря о столь бесславной смерти. Они тщательно умалчивают обо всех безобразных подробностях, по необходимости сопровождавших веселые попойки царя, и в особенности его последнее опьянение! Лишь противникам или врагам могло достать духу представить его болезнь и смерть как моральное наказание за беспутство. О тех, кто недавно умер, следует говорить лишь хорошее (nihil nisi bonum) — известное латинское изречение. И уж тем более о покойниках великих и прославленных. Следовало подождать 400 лет после погребения мумии Александра, прежде чем юный уроженец Испании, родившийся при безумном императоре Калигуле, осмелился подробно изложить все то, что означает глагол φρενιτιάσαι, «бредить», который употребил серьезный и скромный Аристобул. Стоит процитировать полностью ту эпитафию, которую Лукан посвятил гробнице на агоре Александрии («Фарсалия», X, 20–52).

Здесь пеллейца Филиппа безумный покоится отпрыск.
Тать счастливый, он все же судьбы не избегнул, за страны
Мстивший земные. Теперь в освященном гробу упокоен
Тот, чьи члены по лику земли разметать надлежало.
Манам его повезло, что царем он до смерти остался:
Было бы вовсе не так, воцарись в его царстве свобода —
То-то б над ним поглумились! И верно — негожий он подал
Будущим людям пример. Ведь не дело, чтоб властен над миром
Был лишь один человек. В Македонии сыну Филиппа
Тесно, и слава отцом покоренных Афин не прельщает.
Вот он, судьбою гоним, азиатские топчет народы,
Горы из тел громоздя, всё огню и мечу предавая!
Воды неведомых рек он смешал с человеческой кровью:
Кровью персидской Евфрат, индусской наполнилась Ганга.
Бич всех земель и краев, смертоносная молния эта
Равно народы разит: звездой роковою взошел он
На небосклоне племен. Уж флот подготовлен огромный,
Чтобы поплыть в Океан — ведь волны ему не преграда,
Пламя его не страшит, и ливийский песок не пугает.
Он и заката б достиг, по покатости мира спустившись,
И полюса б обошел, и испил бы из Нила истока.
Все же настигла безумца-царя роковая година:
Верно, природе вещей иначе б он и не поддался.
Той же алчбою томим, что мир ему весь покорила,
Власть он с собою забрал — наследника нет никакого;
Горе столицам его, раздираемым междоусобьем!
Он в Вавилоне скончался, Парфией всею почтённый.
Стыд и позор, что сариссы страшней показались Востоку,
Чем наши копья теперь! Пусть мы воцарились у Аркта,
Пусть и Зефир уже наш, и Нота мы попираем
Огненный край, уступить нам Восток пришлось государю
Из Арсакидов. Подумать — Парфия, пагуба Крассов,
Долго влачилась в цепях за повозкой крохотной Пеллы!

В этих мстительных стихах выдвигаются, по сути, три упрека: в жестокости, в неутолимом честолюбии и тиранстве. Имеется и объяснение: безумие, а точнее, — мания величия. Вино не выдвигается в качестве аргумента, как и в первых направленных против Александра памфлетах, принадлежавших аттическим ораторам или Эфиппу, зато говорится о пороке столь же зловещем, как и поразивший семью Калигулы, об эпилепсии, которую мы встречаем у Филиппа Арридея, сводного брата и законного наследника Александра. В ту же эпоху, что и Лукан, а именно в 63 году, философ Сенека, его дядя, поставил чуть ли не тот же самый соматический и моральный диагноз; прилагательное vesanus, «умалишенный, безумный», встречается в его диатрибах несколько раз.