Итак, Александр вошел в целлу храма, в святая святых, и склонился перед богом. Вперед выступил самый старший из жрецов, истолкователь воли бога, и сказал: «Привет тебе, сын Амона!» (по-гречески: сын Зевса, παΐς Διός, что некоторые поняли как «сын мой», παιδίον). Александр ответил: «„Я принимаю и признаю этот титул. Но скажи, дашь ли ты мне власть над всей землей?“ И когда жрец дал ему утвердительный ответ, Александр спросил, покарал ли он всех убийц своего отца. На это жрец вскричал: „Помилуй! На свете нет человека, который бы мог злоумышлять против породившего тебя, а все убийцы Филиппа наказаны. Свидетельством того, что тебя породил бог, будет величие твоих удач в делах. Ты и прежде был неодолим, и впредь будешь непобедимым!“» (Диодор, XVII, 51, 3–4; то же самое, почти слово в слово, повторяет Курций Руф, IV, 7, 25–27).
Александр, ободренный и обрадованный, отблагодарил бога богатыми подношениями и передал жрецам деньги. Вот что поведали молодые друзья нового фараона его пожилым товарищам, оставшимся в Мемфисе. Даже если история эта и вызывает некоторый скептицизм, Птолемей и его двор постарались придать ей достоверность. Но лучшей гарантией того, что пророк Амона сказал правду, стало войско Александра, которое летело от победы к победе на протяжении 12 лет. Боги и люди ручались за царя. При таких обстоятельствах мудрость Александра заключалась в том, чтобы ничего не утверждать, а лишь давать понять. Он прекрасно знал, что для того, чтобы войско верило в своего главнокомандующего, он должен быть уверен в себе и должен это показать. «Слава о божественном происхождении, — говорит Плутарх, — служила Александру для порабощения окружающих» («Александр», 28, 6). В апреле 331 года он покинул Египет и двинулся навстречу бесчисленным войскам Дария, уже исполнившись духом победителя.
Но прежде чем дать сражение в нескольких километрах от древней Ниневии, при Гавгамелах («верблюжье пастбище»), потомок Геракла, в котором кое-кто уже видел новое воплощение этого героя, вновь вернулся на родину в Тир, чтобы восстановить его и снова заселить. Он совершал жертвоприношения и устраивал процессии в честь богов, устроил конкурс дифирамбов, или положенных на музыку диалогов с танцами, и трагедий, где особенно выделялись самые известные постановщики («хореги») и актеры с Кипра, из Киликии и Афин. Это были в равной мере благочестивые и разумные действия, ибо в них можно усмотреть как умилостивляющую жертву, так и пропаганду эллинизма. По дороге, подобно Гераклу, он охотится на львов в одном из царских «парадисов» и спасает своего друга Лисимаха из лап самого яростного из этих хищников. Здесь можно вспомнить львов Киферонского и Немейского, а также Наксосского, которые стали жертвами Геракла, а также статуи ассирийского Ваала, который удушает льва, сдавливая ему глотку локтевым суставом.
При чтении подробных описаний сражения при Гавгамелах (1 октября 331 г.) возникает впечатление, что два основных рассказчика, Каллисфен и Клитарх, одному Александру приписывают заслугу упрочения своего положения, много раз висевшего на волоске. Гавгамелы — это его собственная победа, грандиозная победа над самим собой, над старостью и страхом Пармениона и над чуть ли не миллионом людей, над этой пестрой толпой, которую смог собрать Дарий. Здесь произошел переход от эпического стиля к житийному. «В боэдромионе (сентябрь 331 г.), когда афиняне начинают праздновать Элевсинские мистерии, произошло лунное затмение. А на одиннадцатую ночь после затмения в обоих станах завидели неприятеля. Дарий держал войско под ружьем и при свете факела обходил строй. Александр же, пока македоняне отдыхали, вместе с прорицателем Аристандром совершал перед своим шатром некие неизреченные священнодействия и приносил жертву Фобосу (Страху)» (Плутарх «Александр» 31, 8–9). «Александр, который был напуган больше, чем когда-либо прежде, повелел призвать к нему Аристандра для совершения заклятий и молитв. Одетый в белую одежду и с покрытой головой, держа в руке священные ветви, Аристандр шел впереди, вознося молитвы Юпитеру (то есть Зевсу Олимпийскому) и Минерве Виктории (на самом деле Афине Алкидеме) [и Гераклу, династическому богу]. Совершив, как положено, священнодействие, Александр вернулся к себе в палатку, чтобы отдохнуть» (Курций Руф, IV, 13, 14–16).
Заснуть Александру удалось очень поздно. Пармениону пришлось разбудить его, когда день уже занялся, однако душа у Александра была покойна, а ум невозмутим. Еще накануне он оповестил своих военачальников об избранной диспозиции. Союзным пехотинцам было велено, когда на них во весь опор ринутся вооруженные серпами персидские колесницы, расступиться и дать им дорогу, а фалангистам — сомкнуть ряды и опустить сариссы пониже, чтобы ссадить экипажи. Александр обратился к отряду кавалерии с пламенной речью. «Одет он был в сицилийскую подпоясанную рубаху, а поверх нее — в двойной льняной панцирь… Шлем на Александре был железный, однако он блистал, словно сделанный из чистого серебра… К шлему было прикреплено также железное ожерелье, украшенное самоцветами, а меч у него был изумительной закалки и легкости… На нем был (красный) плащ, отличавшийся более тонкой отделкой, чем прочие доспехи… Под ним была другая лошадь, не Буцефал… Перебросив копье в левую руку, Александр возвел правую к богам и, как пишет Каллисфен, обратился к ним с молитвой, чтобы они, если он и в самом деле произведен на свет Зевсом (Амоном или Олимпийским?), оборонили и укрепили греков. Гадатель Аристандр, в белом плаще и с золотым венком на голове, верхом проезжая мимо, указал на орла, парившего над головой Александра, а затем направился прямо на врага» (Плутарх «Александр», 32, 8–33, 2). Но чудо все-таки не в этом, оно в бегстве Дария, пустившегося наутек, стоило ему увидеть Александра, который убил его возницу. Победитель рубил и колол беглецов до самого вечера, пока наконец Парменион не обратился к Александру за подмогой уже во второй раз. «Передают, что варвары оставили на поле битвы 300 тысяч трупов» (Арриан, III, 15, 6). Более скромный Диодор насчитал 90 тысяч убитых (XVII, 61, 3). Лишь герой в состоянии перебить столько народу и при этом с почтением относиться к павшим.