— Стой! — вдруг преградил ему дорогу вошедший Матросов. — Не смей Тимошку трогать!
Но Клыков легко оттолкнул его в сторону и снова бросился за Тимошкой. Видя, что глаза Клыкова налились кровью и он может искалечить Тимошку, Матросов подставил под ноги преследователя половую щетку. Клыков споткнулся и с грохотом покатился вниз по лестнице. Ребята неудержимо захохотали.
Клыков свалился прямо под ноги Кравчука.
— Что с тобой, Клыков? — спросил воспитатель. — В полетах тренируешься?
Ребята засмеялись еще громче, довольные шуткой воспитателя. Взявшись за живот, смеялся и Матросов.
— В чем дело? — нахмурясь, обратился Кравчук к ребятам. — Что здесь происходит?
Все молчали. Ждали, что обо всем скажет сам Матросов, но и тот молчал.
— Убили! — простонал Клыков, задыхаясь от бессильной ярости. Хвастуну и силачу, ему стыдно было признаться, кто его обидел, и он прикинулся еле живым. Его отправили в санчасть.
После этого случая Матросов стал избегать встреч с Кравчуком. Ему казалось, что воспитатель недоволен им. Это было мучительно для Александра. «Он все знает и ждет, что я сам сознаюсь. Ведь я слово дал ему говорить правду… — И тут же утешал себя: — Но ведь он же не спрашивает меня. Спросит, тогда и скажу…»
Так он терзался несколько дней, потом решил сказать Кравчуку всю правду.
Вечером в сквере он отозвал Кравчука в сторону:
— Трофим Денисович, что я вам скажу…
— Послушаю.
— Правда ли, что художника Куинджи звали Архип Иванович?
— Правда. Но ты не об этом хотел сказать, Александр.
— Да… — И Матросов быстро заговорил, будто стремясь скорее освободиться от своей вины. — Трофим Денисович, получилось нехорошо… Это я тогда свалил Скуловорота…
— Клыкова, — поправил Кравчук.
— Я свалил… Но жаль только, что стекла разбили, а его не жаль. Сам он — лентяй, драчун, дармоед, да еще, понимаете, сбивает с толку слабовольных ребят, зовет к бродяжничеству.
— Постой, постой, — прервал его Кравчук. — Так ты что, извиняться решил или обвинять? По-моему, расправляться боем можно только с врагами на войне, а Клыков ведь не враг. И мы его тут держим, чтобы воспитать из него хорошего человека, — понятно? Так если ты сознательный, — помоги нам в этом. А ты что делаешь?
— Да нет, я виноват, конечно. Виноват, что стекла побил и что… что Скуловорота…
— Клыкова, — опять поправил Кравчук и недовольно заметил: — И потом, знаешь, не нравится мне, что ты его за глаза порочишь. Надо иметь мужество в глаза говорить человеку о его недостатках. Кто тебе помог спустить его с лестницы?
— Я один.
— Опять неправда. Он пятерых таких, как ты, сомнет.
Матросов рассказал, как было дело.
— Я один виноват, меня и наказывайте!
— За откровенное признание вину твою прощаю, но знай: если ты на словах только хочешь быть лучше, а на деле будешь поступать по-прежнему, нам с тобой не сговориться. Не люблю пускать слова на ветер. Говорят, хорошее слово веско и ценно, как золото, а пустое — летит по ветру, как шелуха…
Матросов молчал, опустив глаза.
— Не понимаю, из-за чего ты враждуешь с Клыковым, — сказал Кравчук. — Вы же будто дружили?
— Сказать правду, Трофим Денисович, я сам с Клыковым поступил подло…
— Да-а? В чем же, не секрет?
— Был секрет, конечно, теперь — дело прошлое… Я дал ему обещание и нарушил его. Хорошо ли это?
— Плохо, конечно. Какое обещание?
— Бежать из колонии решили мы, а я помешал. Вот он и бесится.
— Ах, вот оно что! — улыбнулся Кравчук. — Так ты, брат, хорошо поступил.
Матросов обиделся:
— Вам смешно, Трофим Денисович. Говорите: то «плохо» я поступил, то «хорошо», — а как же будет верно?
— Да ты не сердись, Александр, — серьезно сказал Кравчук. — Конечно, в этом случае ты хорошо сделал, что нарушил ошибочно данное тобою слово, предотвратил беду — свою и товарища.
Матросов облегченно вздохнул: хорошо, что воспитатель снял с него тяжелую обузу.
Но трудности только подстерегали Матросова. Они порой складывались будто из мелочей, но все-таки нелегко было преодолевать их.
На другой же день Кравчук заметил ему:
— Что же ты, Александр? Председатель санитарной комиссии должен быть примером чистоты и аккуратности, а у тебя вид, прямо скажем, неряшливый. Пуговицы на спецовке оборваны, тельняшка будто у трубочиста…
Александр нахмурился. Самолюбие его задето, но он промолчал. Как скажешь воспитателю, что сегодня в очередной схватке с Клыковым он испачкался и отлетели пуговицы? Матросов недовольно подумал: «Будет он теперь меня всегда утюжить, раз я сам на себя добровольно хомут надел…»