Прошло более трёх недель, как выступила дружина; особенная какая-то тоска налегла на душу боярыне, не знала она, что делать, к чему руки приложить.
Вечерело. Послышался звон в церквах к вечерне. Боярыне вдруг захотелось отправиться в церковь. Немного народу было в ней; она стала в уголке; темно там, хорошо, перед образом слабо теплится лампада; боярыня опустилась на колени, и тихая, кроткая молитва полилась из её души. Кончилась вечерня, народ вышел из церкви, настала мёртвая тишина, и эта тишина ещё более располагала к молитве. Из алтаря вышел священник и направился к выходу; заметив всё ещё стоявшую на коленях боярыню, он подошёл к ней и узнал её.
— Всё по мужу сокрушаешься, боярыня? — кротко, ласково спросил он её.
Боярыня вздрогнула, встала и быстро отёрла заплаканное лицо.
— Не крушись, боярыня, — продолжал священник, — таков уж конец Господь ему положил. Может быть, по благости своей он и отпустит ему грех его тяжёлый, великий; я каждый день молюсь о его грешной душе, каждый раз вынимаю частичку о его упокоении, — добавил он. — А так сокрушаться, как ты сокрушаешься, грешно, боярыня, ты этим Бога гневишь.
— Не о нём, не о нём я сокрушаюсь, батюшка, — нервно проговорила Марфа, — что мне о нём сокрушаться, коли умер такой смертью, знать, заслужил её!
Священник с удивлением глядел на неё.
— О себе я сокрушаюсь, о себе самой; тоска, кручина всё сердце иссосала, иссушила меня, ни днём ни ночью покоя я не ведаю, — словно на исповеди торопливо говорила боярыня.
— Молись Богу, боярыня, Он твою тоску утешит, смирит твоё сердце!
— И так молюсь, вот и теперь, когда молилась, на душе словно бы и полегчало, а теперь вот опять, опять! — чуть не рыдая, говорила она.
— Молода ты, боярыня, кровь твоя кипучая ещё не улеглась, одиночной-то и скучно, замуж бы тебе нужно идти!
Вспыхнула боярыня вся, задрожала и, смущённая, торопливо вышла из церкви.
Сама не своя воротилась домой Марфа. Как-то стыдно было ей, нехорошо.
— Господи, нигде-то мне покоя нет, нигде! — в отчаянии шептала она, тоскливо озираясь по сторонам. — Уйти бы куда из этого постылого, проклятого дома!
А на дворе вечереет, всё гуще надвигается на небо ночь, и тоска на сердце боярыни растёт всё больше и больше. Темно в её покоях, не велит она зажигать света, словно боится его; темнота полюбилась ей.
Боярыня, усталая, измученная, разделась и легла в постель. Тяжёлый, беспокойный сон овладел ею. И видится ей ратная ставка, кругом лес, ночь, она в одной из палаток, здесь же и Михайло, и сама понять не может, как очутилась здесь. Михайло спит, а ей сон и на ум не идёт. Вдруг послышались крики, звон оружия, а Михайло спит и ничего не слышит. Хочется ей разбудить его, но не может она пошевелить ни рукой, ни ногой, крикнуть хочет, но не хватает голоса, грудь сдавило, дышать трудно. А шум всё ближе и ближе, вот уж он совсем рядом. Михайло проснулся, с удивлением прислушивается, потом вскакивает на ноги и хватается за секиру. Но поздно! Полы палатки распахиваются, показывается какое-то зверское лицо, впереди всех Всеволожский, страшный, с искажённым злобою лицом. С рёвом бросается он на Михайлу, тот хочет поднять секиру, но Всеволожский не дремлет, его секира свистнула в воздухе, из головы Михайлы брызнула кровь, он слабо охнул и повалился наземь.
Дико захохотал Всеволожский и затем бросился к боярыне. Она в ужасе вскрикнула и проснулась.
— Господи помилуй! — не опамятовшись от ужаса, шептала она. — Господи помилуй, неужто и вправду, не вещий ли это сон? Сохрани Пречистая и помилуй!
Она боязливо оглянулась кругом; во всех хоромах была мёртвая тишина; перед образами теплились лампадки.
Снова дремота стала одолевать её, веки отяжелели, она впала в забытье, и снова ей видится с мельчайшими подробностями тот же самый сон.
В ужасе вскакивает боярыня с постели.
— Вещий, вещий, — шепчет она в испуге. — Убили его, моего сокола ясного, извели злодеи, — рыдает она и падает перед образами на колени.
Она убеждена теперь в смерти Михайлы, это Бог сжалился над ней, услышал её нынешнюю молитву и послал ей откровение.
Долго молилась боярыня, забрезжила заря, а она всё ещё стояла на молитве.
Одна ночь эта состарила её на несколько лет, на лбу появились морщинки, в богатой, чёрной как вороново крыло косе блеснули серебряные нити.
Послышался удар колокола. Боярыня встрепенулась.
— К заутрене, никак! — проговорила она. — Пойти помолиться о нём! — И начала спешно собираться.
Церковь была полна народу; боярыня еле протиснулась.
— Батюшка! — окликнула она священника, когда тот проходил мимо. — Помяните, батюшка, убиенного на брани Михаила!
Священник молча кивнул и прошёл в алтарь.
Боярыня как стояла, так и застыла на месте, ни молитвы, никаких дум. Уставившись на лик Спасителя, она не сводила с него глаз.
Вышел дьякон и начал ектению.
— Помяни, Господи, убиенного на брани Михаила...
Рухнула боярыня на колени и припала горячим лбом к холодным плитам пола.
— Помяни, Господи, помяни, Господи! — зашептала она вслед за дьяконом.
Наконец она встала и, шатаясь, вышла из церкви.
Воротилась она домой и снова запёрлась в четырёх стенах, никого не видя, не зная, что творится в Великом Новгороде, поглощённая тоской-кручиной и горем лютым.
Вдруг встрепенулась она, над Новгородом повис гул колокольный.
— Должно, князь с дружиной ворочается, зачем и звонят, коли не за этим!
И начала собираться. Выскочив за калитку, она увидела толпы народа; трудно было ей пробираться сквозь толпу, её толкали, мяли, но она ничего не чувствовала, только бы пробраться вперёд, поближе к дружине княжеской.
Вдали заблестели секиры, доспехи. Сильно бьётся сердце боярыни. Вот уже и близко, так близко, что всех разглядеть можно, и всматривается, зорко всматривается она в проезжающих.
Вот князь здесь же, рядом, почти с ним должен ехать и Солнцев, но его нет; бледнеет боярыня, замирает её сердце; дальше едет боярин Симский, чёрный, загорелый, с трудом узнает его.
«Может, и Михайлу я не узнала, — старается утешить себя боярыня, — да нет, как не узнать? Коли чужих узнала, так как же своего-то родимого не узнать? Сердце бы подсказало».
Проехал князь со старшими дружинниками, прошли простые дружинники, все глаза проглядела боярыня, а Михайлы нет как нет!
Замертвела она вся, ноги стали подкашиваться.
— Что же мне делать, что делать? — шептала она, не зная, что делать, куда идти. Силы оставляли её. С трудом поворотила она домой.
Пусты, мрачны показались ей хоромы. Она упала на лавку и горько-горько зарыдала.
— Что же делать теперь? Зачем жить, зачем мне жизнь, коли не ждать в этой жизни ни счастья, ни радости!
И вспоминается ей монастырь, тихая, мирная жизнь, избавленная от всяких житейских тревог и волнений.
— Никому я теперь не нужна, никому на свете, отпущу кабальных холопов, награжу их, пусть будут вольные, пусть живут, как сами хотят, а я в монастырь пойду, буду замаливать свой грех, может быть, Бог и наказывает меня за него! — решила она.
И после этого решения стало ей так легко, словно камень тяжёлый спал с её сердца. Но и в ней самой почти мгновенно произошла перемена. Как бы закаменела она, словно всё умерло в ней.
— Завтра же соберусь и пойду просить мать игуменью, чтобы она приняла меня к себе, успокоюсь там, молиться буду, авось Бог простит меня!
Между тем время шло и шло, вечерело уже. В покой вошла холопка.
— Боярин какой-то пришёл, тебя, боярыня, спрашивает.
— Какой такой боярин? — спросила, бледнея, Марфа.
— Не знаю, говорит, молви боярыне, словцо нужно ей сказать.
Вышла она и при виде боярина еле устояла на ногах. Перед ней стоял Симский.
— Зачем ты, зачем? — хватаясь за грудь, спрашивала Марфа.
— Прости, боярыня, коли потревожил, — проговорил Симский, отвешивая низкий поклон, — только мне нужно тебе весточку одну передать.
— Какую весточку?
— Об Михайле Осиповиче, боярыня.