Это был Добрыня. Король сразу узнал его.
— Ты пришёл в самый раз, — весело сказал король. — Сейчас у меня много свободного времени и я охотно поболтаю с тобой...
Они пошли под навес. Болеслав шёл впереди, за ним следовал Добрыня, а позади — свита короля, отроки и слуги.
Присутствовавшие с любопытством смотрели на Добрыню. Они знали, что Добрыня колдун, и были заинтересованы.
В свою очередь и Добрыня осматривал поляков.
— Господи, сколько богатства, сколько славы, — сказал он, качая головой, — а между тем я хорошо знаю, милостивый король, что ты несчастлив.
Болеслав улыбнулся. Он догадывался, кем прислан колдун и с какой ролью.
— Посмотри на меня хорошенько, — отозвался король, — быть может, ты скажешь что-нибудь лучшее.
Добрыня внимательно посмотрел на короля и вдруг отвернулся и бросил взгляд вокруг.
— Нужно ли, милостивый король, знать всем то, что я хочу тебе сказать? — спросил он. — Удали слуг и дружину.
Большая часть слуг и свиты удалилась, и остались только Болеслав и его приближённые.
Добрыня поднял глаза и долго и внимательно всматривался в лицо короля.
— Ах, милостивый король, не знаю... не лучше ли мне помолчать...
Болеслав нахмурил брови.
— Говори, — решительно сказал он, — ты пришёл затем, чтобы сказать мне всю правду.
Решительный и строгий тон короля не понравился Добрыне, но он подчинился:
— Если ты приказываешь...
Люда, заметив, что король пошёл под навес, сошла вниз повидаться с ним, но, увидав Добрыню, остановилась у окна королевской гридницы и начала прислушиваться к их разговору.
— Ты по собственной воле, — продолжал Добрыня, — отдал своё счастье в руки нечестивых, и эти руки не пожалеют тебя...
Болеслав слушал с видимым неудовольствием.
— Говори яснее... я шуток не люблю. Скажи, чьи это руки, или я подумаю, что ты лжёшь.
Добрыня не ожидал такого оборота. Взглянув случайно в окно гридницы, он заметил стоящую там Люду, и у него блеснула мысль, как можно вывернуться из неловкого положения. Протянув руку, которая дрожала от страха, он указал на молодую девушку:
— Милостивый король! Твоё счастье в её руках. Это колдунья.
Глаза всех обратились к окну. Люда, услышав эти слова, сделалась белее полотна. Глаза её заискрились гневом, но она, поняв, кто её обвиняет, ни слова не сказала в свою защиту.
— Немудрено, что голод на Руси, — прибавил колдун, — ведь она весь урожай скрывает в себе. Прикажи ей распороть кожу под сердцем, и ты увидишь, что оно переполнено рожью и пшеницей.
Наступило глухое молчание. Болеслав сидел опустив голову, а Добрыня придумывал, что ещё сказать.
— Эта блудница опутала тебя своими чарами, да и тебя ли одного?!
Эти слова, по-видимому, укололи Люду в самое сердце. Она вышла из дома и встала между королём и Добрыней.
— Послушай, Добрыня, — сказала она, сдерживая гнев и слёзы, — так ли следует благодарить дочь Коснячки за хлеб, который ты ел у старого воеводы? Чем же я провинилась перед тобой, что ты так жестоко оскорбляешь меня? Я люблю его, — она кивнула на короля, — это правда; но неужели ты за это осмеливаешься оскорблять меня? — Она упала на колени пред королём. — Милостивый король! — воскликнула она. — Вскрой же моё сердце и убедись, есть ли там что-нибудь другое, кроме любви к тебе! Бойся этого колдуна! Он зол на тебя, если позволил себе оклеветать меня в твоих глазах.
Болеслав поднял расплакавшуюся Люду:
— Успокойся, дитя моё!
Сенные девушки отвели её в светлицу.
По уходе Люды король обратился к Добрыне:
— Скажи мне, Добрыня, вернётся ли ко мне моё счастье, если я отошлю домой эту девушку.
Добрыня с недоверием посмотрел на короля, словно боялся попасть впросак.
— Конечно, конечно, милостивый король! Дома ожидает тебя слава.
Болеслав с сомнением покачал головой.
— Хорошо. Скажи мне, Добрынюшка, а что меня ожидает, если я не отпущу от себя этой девушки?
— Сказать правду?
— Да, одну только правду.
— Если ты желаешь, я всё скажу... Знай же, что, прежде чем новая луна заблестит на небе, ты умрёшь!
Болеслав смерил его презрительным взглядом.
— Н-да... — сказал он, помолчав. — Теперь скажи мне, можешь ли ты угадать будущее каждого из присутствующих.
— Могу, Господь дал мне силу прорицательства.
Болеслав ещё раз презрительно посмотрел на него.
— В таком случае скажи мне, Добрынюшка, что тебя ожидает?
Старик не ожидал этого вопроса. Он вздрогнул, но не потерял присутствия духа. Надо было как-то выкручиваться.
— Знаю, милостивый король, — смело ответил он.
— Говори.
— Ты прикажешь своим отрокам повесить меня, но этим не спасёшь своей жизни.
Болеслав смотрел на Добрыню и качал головой.
— Теперь я вижу, что ты самый обыкновенный плут... Ты не угадал: я вовсе не думаю повесить тебя, а только прикажу выгнать тебя за ворота и больше никогда не пускать на Красный двор...
Добрыня еле успел прийти в себя.
— Милостивый король, — сказал он, кланяясь, — я говорил людям правду и угадывал их будущее, но ради тебя готов ошибиться, потому что ты милостив.
— Болех, прикажи отрокам отворить ворота! — крикнул король. — И пусть его с Богом проваливает на все четыре стороны.
Добрыня, кланяясь, вышел в широко открытые ворота. Болеслав, намереваясь уйти в гридницу, кивнул Болеху и сказал:
— Надо посмотреть за этим стариком. Он, похоже, был послан с великокняжеского двора. Пошли кого-нибудь посмотреть, куда он пойдёт.
Добрыня был очень рад, что его посещение закончилось для него так благополучно. Дойдя до леса, он исчез на узкой тропинке, ведущей на Берестово, к дому тысяцкого.
Уже было далеко за полночь, когда Добрыня вошёл на двор Вышатича. Хозяин встретил его невесело. Он был бледен и печален.
— Откуда ты, Добрыня? — спросил он.
— С Красного двора.
Лицо Вышатича несколько оживилось.
— Ну, что там хорошего?
Добрыня сжал кулаки.
— Ничего, — отрезал он.
— А что Люда? Осталась? — робко спросил Вышатич.
— Да, осталась, но придёт её черёд.
Воцарилось продолжительное молчание.
— Я знал... даже был уверен, что так случится, — наконец отозвался Вышатич. — Сердце человеческое сильнее твоих чар... Я знал, что она не будет принадлежать мне.
В его словах было столько печали, столько глубокой скорби, что даже Добрыне стало жаль молодого боярина.
— Вот увидишь, скоро она станет бить челом у твоих ног, — утешал его Добрыня. — Подожди до первой звезды, и я заговорю твою тоску, — прибавил он.
До первой звезды ещё было далеко; наконец и она появилась на небе. Добрыня взял за руку Вышатича и, обратясь лицом к звезде, начал что-то шептать. Вышатич стоял почти безучастно, не глядя на старого колдуна. Из всего заклятья до его слуха едва ли долетело несколько слов, и он, погруженный в свои мысли, равнодушно смотрел вдаль.
Кончив свои заклинания, Добрыня обратился к Вышатичу.
— Боярин, — сказал он, — теперь твоя тоска-кручинушка сгинет, как ночь перед солнцем...
Боярин молчал.
— Пора мне домой, — сказал колдун. — Я зашёл к тебе только на минуту повидаться.
Добрыня ушёл. Настала уже глухая ночь, а Вышатич всё ещё не входил в избу; сидя на лавке, он молчал и смотрел в темноту.
— Не помогут твои заклятия, старик, — пробурчал он тихо. — В любви большая сила, чем в твоих чарах. Люда любит его, а не меня. Ну, чем я виноват, что она меня не любит; да чем виноват и он, что она его любит? Ведь он не искал её, не посылал своих отроков в её дом, чтобы её вырвать из родительского гнезда. Кто виноват?
Он призадумался на минуту.
— Это рыжебородый разбойник велел повесить её отца, и если бы не это, то Люда никогда бы не попала на Красный двор. Теперь он льнёт ко мне... зовёт к себе, и я знаю куда. На кровавый пир. Нет, я не стану пировать на нём вместе с Славошей. Пусть он сам пьёт эти мёд и вино. Мне чужой крови не надо, нет, не хочу...