— Княжеские конюхи уже на дворе. Уйдём скорее!
В этот момент дверь в комнату с шумом распахнулась и несколько человек показалось на пороге...
Женщины прижались друг к другу.
— Что вам нужно? — дрожащим от страха голосом спросила Добромира.
— Да не тебя, старая карга. — Вошедшие схватили Люду и начали отрывать от Добромиры.
— Иди, иди, милая, — сказал кто-то. — Мы отведём тебя к ляхам, там тебе будет лучше.
Женщины не понимали, что происходит.
— Чего? Зачем? — спросила Добромира.
— Ты, старая, молчи! — отозвался другой. — Тебя не спрашивают... А зачем её ляшский король прислал сюда?
— Король?.. Прислал?..
— Ну да. А вы думали, что князь ничего не знает?
— Да что вы! Никак, белены объелись! — вскричала мамка.
Конюхи повалили Люду на пол.
— Волоки, волоки её!
— Пусть головой выметет лестницу!
По лестнице её стащили на двор, связали руки и привязали позади седла так, что Люда, перегнувшись через лошадь, касалась волосами и руками земли.
— Стойте, живодёры! — кричала Добромира. — Не мучьте её! Я пойду к князю. У него тоже есть дети, он смилуется, подождите!
— Ступай хоть на все четыре стороны! — отозвался один из конюхов. — Нам нет дела до тебя, а уж мы знаем, что с ней сделать.
Добромира, заломив руки, плакала, умоляла и наконец наклонилась, чтобы поцеловать в лоб Люду и скорее бежать на княжеский двор.
Едва она прикоснулась губами к лицу девушки, как та открыла глаза.
— Останься, мамушка, здесь, со мной, останься! — Она приподняла руки и ухватилась за шею мамки. — Не оставляй меня одну.
В это время ворота скрипнули, и отряд начал выезжать со двора. Люда продолжала держаться за шею мамки. Лошадь, на которой она была, двинулась за другими. Руки Люды стиснули шею мамки и потянули за собой старуху.
— Оторвите эту старую колдунью! — крикнул кто-то.
— Не время: соберутся люди. Она сама отстанет.
И отряд, окружив коня с девушкой, поехал прямо к Золотым воротам.
— Только бы нам выехать на дорогу к Васильеву, — сказал кто-то.
— Да пошто нам ехать на Васильев? Повернём сейчас на Шулявку.
И действительно, отряд выехал на песчаную дорогу, повернул к Шулявке, а затем рысью помчался на мост, перекинутый через Лыбедь. Ноги Добромиры тащились по земле, цеплялись о камни и ударялись о деревья, но старая мамка крепко держалась руками за плечи Люды.
Наконец их руки устали и они отпустили друг друга, старая мамка упала на землю. Бежавшие позади кони перепрыгнули через неё и помчались вперёд. Старуха только слышала бешеный топот и хохот конюхов. Отряд, проехав за густые кусты лозняка, исчез из виду.
Добромира полежала минуту на земле, затем вскочила на ноги и побежала за отрядом.
Миновав кусты орешника, отряд остановился.
— Ну хватит, мы далеко за городом, — сказал начальник отряда. — Пора кончать с нею.
Конюхи отвязали от коня Людомиру; она еле дышала от боли и страха.
— Ну, давай верёвки! — приказал чей-то голос.
Один из конюхов начал распутывать постромки. Другие подошли к лежащей на земле Люде, взяли её за ноги и потащили к коню.
Вдали показалась запыхавшаяся Добромира. Кто-то из конюхов обратил на неё внимание.
— Вот живуча, — сказал он.
Конюхи подволокли Люду к рассёдланному и разнузданному коню, надели ей на одну ногу петлю из верёвки, а другой её конец крепко привязали к лошадиному хвосту.
В этот момент прибежала Добромира... Теперь она догадалась, каким образом окончатся страдания Люды.
Собрав все свои силы, она растолкала конюхов и грохнулась на землю возле Люды.
— Уберите прочь старуху! — крикнул начальник.
— Нет, нет! — воскликнула мамка — Я хочу умереть вместе с нею.
— Уберите её!
Один из конюхов подошёл, схватил за руку и оттащил Добромиру в сторону.
Отряд разделился надвое, и в тот же момент раздался громкий свист, крик и посыпались удары на коня, к хвосту которого была привязана Люда. Конь не сразу двинулся с места; он скосил глаза, посмотрел на лежащую на земле Люду и захрапел. Затем он сделал прыжок и бросился через заросли и кусты.
Добромира с воем побежала за лошадью. До её слуха долетал хруст сухих веток, топот коня и глухой стук тела о землю и деревья.
Княжеские слуги сели на коней и по лесной дороге отправились к Лыбеди, куда побежала лошадь. Они обогнали Добромиру и поехали дальше, к мосту и мельнице на Лыбеди. Мост был узок и оканчивался плотиной, обсаженной по обеим сторонам ивами.
Едва они выехали на поляну, как заметили между вербами коня, а неподалёку от него — старого мельника, который осторожно приближался к животному. Верёвка, которой была привязана Люда, зацепилась за пень, и лошадь, вся в пене, как обезумевшая лягалась, хрипела и рвалась вперёд, подальше от своей страшной ноши.
Наконец часть хвоста лошади оторвалась, и она, почувствовав себя свободной, помчалась под гору. Мельник подошёл к истерзанному трупу Люды, остановился и печально покачал головой.
Подъехали конюхи и, убедившись, что Люда мертва, весело повернули обратно в Киев.
Добромира, вся запыхавшись, добежала до трупа Люды, упала на землю и замерла...
Василий Иванович Кельсиев
МОСКВА И ТВЕРЬ
I. РУССКИЙ ПОЛОН
На берегу в низовье Волги стоял базар. По степному простору рассыпалось множество шатров; армяне, греки, жиды, индийцы, хивинцы, хазары, итальянцы, русские раскладывали свои товары, большей частью, разумеется, награбленные татарами в подвластных Орде областях. Тут было много всего: ткани и мечи, книги и сапоги, скот и парча, а сверх того, и невольники. Главный торговец невольниками был Ицек Гамбургер, добродушнейшее на свете создание, краковский жид. Этот человек был вечно оборван, до невозможности грязен, вечно навеселе и за молитвой. Невольников Ицек Гамбургер скупал только русских; когда татары делали набег в русские княжества, они набирали пленных специально для Ицека, во-первых, потому, что Ицек ссужал их в долг (разумеется, за проценты) всякой дрянью, преимущественно греческим вином, которое он доставал откуда-то по неслыханно дешёвой цене; а во-вторых, потому что из торга русским полоном он сделал себе особый промысел.
В один из первых дней сентября 1319 года Ицек встал, по обыкновению, очень рано, плеснул на себя водой, покачался часа полтора, распевая молитвы и в то же время зорко поглядывая, все ли невольники у него налицо. Затем, закутанный в старые и драные одежды, вышел к своему «товару».
«Товар» этот представлял собой весьма печальную картину. Невольники были большей частью мужчины, потому что женщин, особенно молоденьких, Ицек предпочитал сбывать соседней черемисе, болгарам, хазарам в жёны или просто в работницы, а что оставалось, отправлял в Самарканд. Что же касается мужчин — то это были крепкие люди, которые могли проделать поход, почти без отдыха и при отвратительной пище, откуда-нибудь из Рязани или из Ярославля. Невольников Ицек запирал на ночь в деревянные колодки, одежды у них почти не было, а питались они преимущественно милостыней, которую Ицек посылал их просить по окрестностям.
Сегодня Ицек вышел из шатра, где у него самого, кроме кучи камыша, нескольких грязных войлоков и четырёх огромных бочонков греческого вина, ничего не было — не считая, разумеется, денег, зарытых под сорокапудовой бочкой. Он с любопытством посмотрел на лица просыпающихся. Ему показалось, что лица эти даже пополнели, оттого что вчера он угостил их целой половиной верблюда, купленного у живодёра. Верблюжье мясо, как известно, особенной мягкостью не отличается, но пленники ели его с таким наслаждением и так благодарили хозяина, что вчерашний день был для Ицека одним из счастливейших во всей жизни, и он питал смутную надежду, что, может быть, сегодня Бог его наградит за вчерашнюю добродетель.
— Ну! — заговорил он, весело хлопая в ладоши. — Ну и чего же вы не встаёте?! День такой хороший: солнце встало, и хан встал, и все нояны встали, и все купцы встали, и я сам, Ицек Ашкеназ, тоже встал.