— Знаю зачем, — сказал Михаил, вставая. — Убить меня идут! Бояре, возьмите Константина и бегите с ним к Баялыне, а я и в колодке за себя постою.
Шатёр мигом опустел, только Меньшук да двое отроков остались в нём. Одни бросились с Константином к ханше, другие к своим шатрам, третьи вместе с игуменом встали у двери. Сквозь поднятый полог шатра видна была толпа народу, большей частью москвичи, кое-где между ними мелькали и татары. В середине виднелись на конях князь Юрий Данилович и Кавгадый; они оба были бледны и оба молчали. Окружавшая их толпа кричала, ругалась и рвалась к шатру. Мигом она растолкала безоружных тверичей, и несколько человек ворвались в шатёр.
Один из них схватил Михаила за колодку, но в эту минуту к князю вернулась его прежняя сила, он толкнул отрока ногой, и тот споткнулся. Другие тут же навалились со всех сторон, Михаил упал, пробил колодкой стену шатра.
Михаила били, топтали — он отбивался ногами и руками. В это время Юрьев отрок Иванец поймал его за уши и стал бить его голову оземь. А другой Юрьев отрок, Романец, ударил князя в грудь широким ножом и повернул его. Михаил дико вскрикнул. Романец быстро ухватил рукой трепещущее сердце и вырвал его. Тело князя дрогнуло раз-другой — глаза остановились и потухли. Из широкой раны ручьями лилась кровь...
Юрий и Кавгадый молча повернули коней и поехали прочь.
— Ну, друг, — сказал Юрий Кавгадыю, — по гроб жизни моей не забуду я твоей услуги. Ты мне теперь дороже отца родного; проси чего хочешь.
Кавгадый посмотрел на него искоса и повернул голову к тому месту, куда выброшено было окровавленное тело тверского князя.
— Вот он, разбойник! — продолжал Юрий. — Вот он, окаянный!
— Не братайся ты со мной! — сказал Кавгадый. — Гнусное дело я сделал, ты меня в него втравил.
— Что ты? — воскликнул Юрий.
— Прибери хоть труп, — холодно сказал Кавгадый. — Так и будет валяться? Возьми его, вези в свою землю, там и погреби по вашему обычаю.
Юрий закусил губу и подозвал одного из отроков, стоявшего неподалёку...
Кавгадый и Юрий подъехали к ханской ставке.
Хан сидел угрюмый; вместе с ним был и Ахмет-Чобуган.
Юрий и Кавгадый поклонились и по тогдашнему ордынскому обычаю встали на колени при входе.
— Что? — спросил угрюмо Узбек.
— Врага твоего и злоумышленника более нет, — сказал Кавгадый.
— Мои отроки избавили тебя от врага твоего, солнце души моей, великий хан! — добавил Юрий.
— Ладно, ступай, — сказал Узбек. — Чобуган, завтра я приложу печать к ярлыку великому князю московскому на великое княжение всея Руси.
Юрий начал благодарить.
— Я тебе сказал: ступай, — прервал его с отвращением Узбек.
— Ну, Чобуган, — сказал он, когда они остались одни, — что ты скажешь? Ты всегда правду говоришь...
— О чём тут говорить? Дело сделано.
Чобуган криво усмехнулся, молча раскрыл свою торбу, вытащил какую-то бумагу и стал читать; дела пошли обычным порядком.
А Юрий Данилович сидел в лавке новгородского купца и дипломата Фёдора Колесницы с Ицеком.
Долго и крепко торговался он и Колесница с Ицеком — и наконец откупил он у Ицека весь русский полон, человек сотни с три: и вялого Суету, и непутёвую бабу Аринку.
Юрий Данилович был прежде всего умный человек.
V. В МОСКВЕ
Повидав Узбека, выкупив русский полон, Юрий Данилович в тот же день распорядился взять под стражу всех бывших в Орде тверичей и отвезти тело князя Михаила за реку Адж. Двое отроков сторожили тело по приказу Юрия.
В тот же день была исполнена воля всемогущего великого князя всея Руси. Посланы были отроки, которые повезли тело на Русь, привезли в Москву, и положил его богобоязненный брат Юрия, великий князь московский Иван Данилович — прозванный за своё скопидомство Калитой (кошелём) — в монастыре, в церкви Преображения Господня.
В Твери покуда ничего не знали.
Иван Данилович перехватывал на дороге всякие вести.
Солнце ярко сияло на небе, освещая пустынный двор московского великого князя Ивана Даниловича: а двор этот стоял на том самом месте, где теперь построен Кремлёвский дворец. Вдруг послышался звон бубенчиков, и во двор въехала повозка. Тут же невесть откуда высыпали княжеские отроки, схватили лошадей под уздцы и принялись кланяться. Дверь княжеского терема отворилась, и поспешно, без шапки, в башмаках на босу ногу, выбежал великий князь. Проворно сбежал он с лестницы, поклонился в ноги, подошёл под благословение и стал высаживать приехавшего из саней. Это был митрополит владимирский и всея Руси святитель Пётр, приехавший к князю из Владимира.
— Томило, — сказал князь дворецкому, — беги к княгине, вели баню топить, коней поставить...
Томило только головой встряхнул, отдал распоряжения отрокам, и всё засуетилось. Сани отъехали в сторону, лошадей выпрягли и увели на конюшню.
Святитель взошёл на крыльцо, перекрестился, поклонился хозяину и выскочившей впопыхах княгине с детьми и прошёл в дом. Туда же потащил узлы его из саней послушник и писец молодой дьякон Парфений, который в первые минуты приезда никем даже замечен не был. Отроки бегали, дьякон развязывал узлы. Тем временем во двор въезжали сани со свитою архипастыря, где были архимандрит Томского монастыря, владимирский соборный протоиерей, отроки святителя и именитые бояре московские: старый Родион Нестерович, Андрей Кобыла, Александр Михайлович, молодой Кочева, протопоп Архангельского собора, — словом, вся знать города.
Переодевшись, святитель облёкся в ризы и в присутствии князя, княгини и бояр отслужил торжественный и благодарственный молебен. В тереме была уже приготовлена закуска. Владыка, благословив питие и яства, сел в красный угол. На широком благодушном лице Ивана Даниловича была какая-то невысказанная тревога. Да и бояре выглядели не слишком весёлыми, словно чёрная кошка пробежала между святителем и московским великим князем с его боярами. Но за трапезой считалось неприличным говорить о деле.
Пировали долго. Затем пошли на всенощную.
Вернувшись со всенощной, святитель тут же прилёг отдохнуть, владимирские и московские гости великого князя собрались опять в столовой, а великий князь взял под руки владимирского протопопа и увёл в спальню.
— Ну что? — усаживая гостя в кресла, спросил он.
— Да что, — ответил протопоп, — как узнал он про Михаила, так запёрся в свою молельню и всю ночь клал земные поклоны — и плакал, как дитя малое.
— Ничего не говорил потом? — спросил князь тревожно.
— Говорил: «Поеду в Москву, спрошу князя Ивана Даниловича — он не солжёт. Их это с братом дело или татарское? Коли их — суди их Господь, тогда пропала мать Святая Русь. Веровал я в Данилу, верую и в Ивана». Крепко он любил тверского-то, — продолжал протопоп. — Когда в митрополиты его выбрали, Михаил же его руку держал. Потом, кто бы выхлопотал в Орде такой ярлык для церкви, если бы покойный Михаил Ярославич не поддержал? Ведь только этим ярлыком церковь и держится. А церковью вся земля Русская держится. В наши мирские дела татары могут мешаться сколько угодно, а в наши церковные — им царём Азбяком заказано, потому что он, спасибо Михаилу Ярославину, сам от нас отступился. Церковь на Руси первая на волю вышла...
Протопоп зевнул, и князь понял, что пора дать гостю отдохнуть.
Вскоре все гости разошлись по своим комнатам, в столовой остались лишь князь с княгиней Оленой Кирилловной да близкий друг князя Андрей Кобыла.
— Ну!.. — сказал Иван Данилович, садясь в угол и усаживая подле себя с одной стороны боярина, а с другой — княгиню.
— Как нам со святителем быть?
— А никак, — сказал Кобыла, расправляя бороду. — Все говорят, что мы с тобою неповинны... Ты лучше вот о чём поразмысли. Попробуй-ка поговорить со святителем, чтобы он митрополичий престол сюда, к нам, из Владимира перенёс. Тогда великое княжество твоё будет первое на Руси.
— Хорошо бы, — неуверенно сказал князь, — да только приступить как — не знаю.
— А ты скажи, что, дескать, плохо мне, сироте, без тебя, владыка святой. Ему самому без тебя скучно; ему самому этот Владимир ничего не значит, так же как и покойному святителю Максиму. Запустел Киев — Максим не любил его. Теперь из-за Владимира все дерутся, а во Владимире никто не живёт и владимирского митрополита никто не слушается. Великий князь всея Руси, Михаил Ярославович, в Твери жил; брат твой Юрий Данилович — в Новгороде. Хотя у митрополита и большая сила, а всё ему выгоднее было бы пойти на вечный союз с твоим княжеским родом. Тебя он любит; вот ты на это и бей. Ему самому в Москву хочется, только совестно ему громко заявить об этом.