— Я этого не слыхал, — сказал Иван Данилович.
— Мало ли ты чего не слыхал: до великокняжеских ушей не всякое слово доходит. Ты только не жди, потому что тверские бояре тоже затевают просить святителя к себе...
— Спасибо за совет и за открытую речь, — сказал Иван Данилович, поднимаясь и прощаясь с боярином.
— Да постой-ка, княже, — сказал Андрей. — Вот ещё что. Пошли-ка ты в Орду поминки Щелкану да отпиши ему, что ты на новгородцев так сердит, что и знаться с ними не хочешь.
— Это зачем? — остановил его князь.
— Да сказывают, что Азбяк-хан очень сердит на Кавгадыя, что тот на смерти Михаила Тверского настаивал. Против Кавгадыя теперь весь совет ханский. Всё больше теперь при хане Щелкан да Ахмыл. Они Кавгадыя и утопят. Так ты, князь, от Кавгадыя заблаговременно отступись так, чтобы Ахмыл и Щелкан поняли, что мы, московские, ни при чём в этом деле, что мы здесь слёзно плачем о Михаиле Ярославиче.
Иван Данилович в раздумье зашагал из угла в угол.
— Да ведь через Щелкана с Ахмылом и сторона тверская теперь в гору полезет.
— А пускай!.. Мы теперь тверских пересилим.
— Это как? — спросил Иван Данилович.
— Святитель у нас в Москве сидит — это будет одно; и новгородцы в Орде нам помогут. Нет, княже, тверские сами в наш кузов просятся. Покойной ночи, княже! Покойной ночи тебе, княгинюшка!
Боярин вышел в сени, растолкал двух своих отроков — и все трое, сопровождаемые неистовым лаем цепных собак, отправились восвояси.
VI. БОРЬБА
В Твери позже всех узнали, что случилось в Орде, — и первая узнала жена князя Михаила, великая княгиня Анна Дмитриевна. Суета принёс ей эту весть.
Суета был выкуплен Юрием Даниловичем у Ицека со всем оставленным русским полоном. Осматривая полон, Юрий Данилович был поражён сонным видом Суеты, ленивыми его движениями и равнодушием ко всему, что вокруг творится.
«Такой недвига может, пожалуй, и пригодиться, — подумал Юрий. — Взять да и послать его в провожатые телу».
— Ты откуда? — спросил он Суету.
— Торжковский, — ответил тот.
— В Москву покойника провожать отправишься?
— Покойника? — поднял ресницы Суета.
— А потом ко мне в отроки пойдёшь.
— Это можно, — согласился Суета.
Когда Суета добрался до Москвы, он решил сходить в Тверь и посмотреть, что теперь там делают.
Великая княгиня Анна Дмитриевна делала обход своей девичьей, которая соединялась с её теремом крытым переходом. Суета сам не мог бы объяснить, как он очутился в этом переходе. Сторожа пропускали его даже без оклика, так спокойно, беззаботно и сонно вскидывал он свои белые ресницы.
Встал Суета в переходе, снял шапку, плюнул на снег и погладил бороду.
Дверь девичьей растворилась, вышла великая княгиня с двумя боярынями.
Суета поднял на неё взор, сообразил, что это княгиня, и молча опустился на колени.
— Бедный, что ли? — спросила, подходя, великая княгиня.
— Я, госпожа, не к тому. Тело ведь я тоже вёз, а когда ставили покойника у Преображения, я тоже там был...
С большим трудом удалось Суете рассказать о смерти князя.
Великая княгиня побледнела, стиснула зубы и спросила Суету:
— При тебе зарезали?
— Я же, госпожа, сказал, что в полону у Ицека тогда был.
— А рассказать можешь, как это всё было?
— Могу — отчего же мне не мочь. Дорогой Романец мне всё это говорил...
— Какой Романец?
— А вот что сердце-то у него вырезал. Он ведь и умер оттого, что у него, у живого, сердце Романец вырезал.
Великая княгиня пошатнулась. Она нахмурила брови, пошевелила губами, наконец повернулась и сказала боярыням:
— Вы, боярыньки, подождите, пока я потолкую с этим человеком. Тебя звать-то как?
— Суета, госпожа.
— Ты, Суета, за мной иди — расскажешь толком. Только, боярыньки, покуда никому ни слова, — прибавила она выразительно, подняв брови.
Она последовала в сопровождении Суеты в моленную, села там в кресло, сложила руки на груди и промолвила:
— Рассказывай!
Суета начал. Он говорил то, что самому удалось слышать от Романца, от Ицека, от товарищей по дороге, и потому выходило, что Михаил сознался в отравлении Кончаки, что Константина хотели женить на Русалке и перевести в бусурманство, но Константин не захотел, и его заковали. Затем он сообщил совершенно верное известие, что святитель и Калита, оба недовольные поступком Юрия, ещё теснее сблизились.
— Хорошо, — сказала Анна Дмитриевна, когда Суета замолк, — пока спрячься в клеть.
Она отвела его в один из бесчисленных чуланчиков в хоромах и задвинула за ним засов. Затем собственноручно отнесла ему еду и питье — и опять задвинула за ним засов. Суета почесал затылок, перекрестился и принялся за трапезу.
Вечером Суету допрашивал наследник Тверского великого княжества Дмитрий Михайлович Грозные Очи, допрашивал брат его Александр Михайлович, допрашивал владыка Варсонофий и бояре тверские. На другой день решили, что надо послов в Москву послать, чтобы выхлопотать тело покойника, выручить Константина, бояр и всех тверичей, схваченных Юрием.
В Москве Иван Данилович посочувствовал горю тверских князей, клялся и божился, что он ничего не знает, ни в чём не участвовал и даже сведений никаких путных не имеет о том, как и что произошло на Кавказе, и что со дня на день ждёт приезд великого князя всея Руси Юрия Даниловича.
Долго дожидались тверичи приезда Юрия Даниловича. Наконец, уже в начале лета, объявился он во Владимире, и истомлённые тверичи отправили к нему посольство. Но с боярами тверскими князь Юрий Данилович не хотел мира. Он стал тянуть дело, требуя, чтобы приехал к нему на переговоры во Владимир сам брат нынешнего великого князя тверского, Дмитрия Грозные Очи, Александр Михайлович. После долгих споров девятнадцатилетний Александр Михайлович заключил с Юрием Даниловичем мир во Владимире на тех условиях, что тверичи признают Юрия Даниловича великим князем всея Руси и не будут искать под ним в Орде; что сами в Орду ездить не станут; что будет он, Юрий Данилович, точь-в-точь как дед его Александр Невский, один за всю Русь платить Орде дань. Расходы свои в Орде Юрий также возложил на тверичей. За это Юрий Данилович отдавал тверичам тело Михаила Тверского, и Константина Михайловича с тверскими боярами отдавал живьём, цепи с них поснимав.
Вся Тверь, великий князь Дмитрий Грозные Очи, Александр, Василий, великая княгиня Анна Дмитриевна, их мать, владыка тверской Варсонофий и весь чин священнический встретили тело, плывшее по Волге в барке, на берегу, у церкви Михаила Архангела, и положили его в церкви Святого Спаса, в соборном храме города Твери, в усыпальнице великих князей тверских. Тут и оказалось, что в течение десяти месяцев это тело, разъезжавшее на телегах и на санях, похороненное в Москве, проплывшее Волгой, было нетленно, цело и невредимо. Этого мало. Чудеса стали твориться от тела Михайлова: немые прорицали, слепые прозревали, расслабленные исцелялись.
Знала великая княгиня Анна Дмитриевна, что Юрий теперь стал силён пуще прежнего и не остановится он, пока не загубит окончательно род тверской. Надо было что-то делать... Слухи, что хворая ханша Баялынь не прочь переженить тверских князей на ордынских царевнах, были очень не по нутру Анне Дмитриевне. Ордынские царевны бывали всякие: и дочери, и сёстры вольного царя, и его наложницы, и рабыни. Едва ли где так искренно ненавидели татар, как в Твери да в Новгороде: Тверь и Новгород, и по своему географическому положению, и по духу своему, тянулись к Западу; татары им были ненавистны, и гораздо ближе была даже языческая Литва. Великая княгиня Анна Дмитриевна инстинктивно поняла, что единственное спасение сейчас — в союзе с Литвой, — точно так же, как холодные московские умы понимали, что единственное спасение Руси — в союзе с татарами. Поэтому она послала старшего своего сына, теперешнего великого князя тверского, Дмитрия Михайловича, в Литву — свататься к какой-нибудь из дочерей Гедиминовых.