— И я тоже уйду.
Марина зарделась, потупила голову и усерднее заработала иголкой. Она всей душой любила Юрия; но эта любовь не приносила ей радости. Она не чувствовала в себе той мощи, которую в нём видела, она сознавала, что не сможет быть ни помощницей ему, ни советницей. Чего только ни делала Марина, чтобы быть ему полезной! Интриговала в его пользу у ханши, заискивала для него у влиятельных мурз, наконец умышленно обратила на себя внимание тверского великого князя для того только, чтобы следить за его поступками. Всё это выходило плохо и самой ей было в тягость. Ни её молодость, ни миловидность не зажигали в груди Юрия пылкой, всепоглощающей любви. Марина близко подходила к идеалу великой княгини всея Руси, но она всё же не равнялась ему. В общем, обоим им было далеко не весело. А ханша, Прасковья, Чобуган и мурза Чет полагали, что Юрий не сегодня-завтра явится к хану с челобитной о дозволении ему жениться на Марине. Узбек был согласен на этот брак и даже решил возвести Марину (в случае сватовства Юрия) в сан своих царевен. В Орде ждали, когда Юрий начнёт своё ходатайство о восстановлении хотя бы и фиктивного родства с ханским семейством, — и Юрий скрепя сердце направился 20 ноября 1325 года к Прасковьиной веже, решив жениться, если только ему удастся обделать давно задуманное дело с Дмитрием Михайловичем, к которому сам Узбек тоже был расположен, тем более что чувствовал себя виноватым в смерти его отца. Юрий шёл в сопровождении нескольких отроков, которые так и следовали за ним по пятам. Уже целый месяц не мог великий князь всея Руси шагу ступить в Орде без этих соглядатаев. Желчный, озлобленный, подошёл он к Прасковьиной веже, а Прасковья чуть завидела его — тотчас же сделала вид, будто она лопочет с Русалкой около соседнего шатра.
— Батюшка князь, — сказала Прасковья, — здравствуй, кормилец наш, здравствуй! Милости просим!
— Здравствуй, матушка, — отвечал Юрий. — Что, никого из гостей нет у тебя?
— Никого, батюшка, кто же у нас, у сирот, бывает? Пройди в вежу, там я тебе медку поставила. Поди посиди с Маринушкой; только она, бедная, хворает как будто.
Юрий Данилович быстро вошёл в вежу и сел у жаровни.
— Ну, Марина, здравствуй, — сказал он. Марина, не говоря ни слова, обвила руками его шею, спрятала лицо на груди и зарыдала.
— Что ты? Что ты? Господь с тобой.
— Крепко люблю тебя... Милый мой, золотой мой, возьми ты меня к себе: не надо мне... не женись на мне — так просто возьми меня к себе, в вышивальщицы.
Юрий улыбнулся, поцеловал её, взял под мышки и посадил подле себя; она опустила своё заплаканное лицо к нему на плечо.
— Не гони ты меня, господине княже, перстень мой золотой!
Юрий с улыбкой взял её обеими руками за голову, улыбнулся ей, поцеловал её в глаза, — так крепко, что разом снял с них слёзы, — потом в губы её поцеловал и, покачивая головой, сказал:
— Нет, касаточка моя, не в вышивальщицы тебя возьму, а пришёл я к тебе с другой новостью.
Марина посмотрела на него вопросительно. Сердце у неё колотилось.
— Сегодня Дмитрий будет у тебя.
— Опять?.. — рванулась Марина у него из рук.
— Опять, только уже последний раз.
Марина опять расцвела.
— А завтра или послезавтра, — продолжал Юрий серьёзно и внушительно, — я иду к хану и буду просить у Хана, чтобы он меня женил, — знаешь на ком?
Марина знала на ком, а всё-таки струсила, и сердце у неё остановилось в груди.
— На Прасковье на твоей, — смеялся Юрий, — на матери твоей названой. Старуха она хорошая, пироги печёт славные, вышивает лучше тебя, а ты мне дочкой будешь.
— Княже, — сказала девушка трепещущим голосом, — не мучь ты меня, и без того изныла душа моя.
Юрий встал, выглянул из вежи и махнул рукой Прасковье и Русалке, которые стояли в нескольких шагах, — одна с пирогом в руке, другая тоже с каким-то кушаньем, — и не знали, войти ли им или не входить к влюблённым.
Увидев, что князь машет ей рукой, Прасковья быстро вошла в вежу.
— Вот что, — деловито сказал он Прасковье, — побывай-ка ты завтра у ханши и спроси её, отпустит ли она тебя с Русалкой на Русь, если я женюсь на Марине.
— Хорошо, — кивнула Прасковья, — спасибо тебе, господине княже.
— Ну вот ещё что, — сказал Юрий, приподнимаясь. — Сегодня Димитрий зайдёт к вам; он сейчас у мурзы Чета сидит. Ты, Марина, сослужи мне последнюю службу. Не хочется мне губить Димитрия — парень он хороший, только горячий, глупый. О том, что я женюсь, сегодня ему не говори, а прими его хорошенько, с честью, и поговори с ним по душе. Скажи ему, что я на него больно сердит и что бороться со мной ты ему не советуешь. И ты, тётка, скажи ему тоже, будто слышала ты стороной, что я ему всё прощу старое. Так ему и скажите, что вот, дескать, у вас сердце болит, что двое самых сильных русских великих князей между собою не ладят; что старое надо забыть; что над нами татары смеются; что мы с ним не друг друга топим, а топим мы с ним мать Святую Русь.
Он стал прощаться, Марина прыгнула ему на шею, опять спрятала лицо на груди и расплакалась.
— Ну, о чём же теперь ты плачешь? — ласкал Юрий Марину. — Ну полно же, перестань!
— Страшно мне, страшно! — рыдала Марина.
А Прасковья, отвернувши лицо тоже плакала; плакала и Русалка, не из зависти, не из того, что её названая сестра великой княгиней делалась — этому-то она рада была, а плакала она о том, что разбились светлые мечты её детства, — что женат друг её детских игр, Тверской Константин Михайлович, и изнывает в Твери со своей молодой женой.
Тихо, молча сидели вышивальщицы после ухода князя Юрия. У всех сердце было полно, говорить было не о чем, только Марина улыбалась и лукаво, торжественно окидывала взглядом Прасковью и Русалку.
Вскоре дверной полог приподнялся и показалась голова Димитрия. Войдя и поздоровавшись, он тяжело опустился на сиденье, только что оставленное Юрием. В голове у него немножко шумело от угощения мурзы Чета. Он долго с ним спорил о русских делах и много сердился. Русеющий татарин толковал ему битых три часа, что не годится ссориться с Юрием, — что можно было бы с Юрием ссориться, если бы новгородцы были на стороне тверичей.
— Вот увидишь, перетягаю я его, — горячо отвечал Димитрий и рассказывал Чету про все свои связи с Ордою, с мурзами; говорил, что все на его стороне и что теперь полюбовницу Юрьеву, Маринку, он чуть не отбил у него и что Марина с Прасковьей за него у ханши хлопочут, всякие ему вести передают.
— Эй, эй, не верю я, чтобы Маринка была полюбовницей Юрия Даниловича; а тому я ещё больше не верю, чтобы они крепче дружили с тобой, чем с Юрием.
Спорили долго, наконец расстались, и Димитрий (как и предвидел Юрий) не утерпел, чтобы по соседству не зайти к Прасковье, — тем более что ему уже доложили, что у Прасковьи был Юрий.
— Ну, Маринка, — заговорил весело Димитрий, — красота ты моя неписаная, дай-ка ты мне ковш мёду да скажи-ка мне, о чём толковал тут с тобой супротивник мой, Юрий-супостат?
Прасковья и Русалка сидели молча и насупившись: Марина же напустила на себя весёлый вид, налила ковш мёду, отхлебнула и подала Димитрию.
— Твоё здоровье, княже! — сказала она. — Пей на здоровье и носи голову на плечах покрепче.
Это сказала она так смело так твёрдо и внушительно, что Димитрий уставился на неё.
— Спасибо, спасибо... Только что же Юрий толковал? О моей голове небось?
— О твоей, княже, — сказала Марина игриво, укладывая шитье и вынимая из сундука парчовую душегрейку, подаренную ей Димитрием. — Говорил, что жалеет тебя — больно ты удало держишь себя здесь: татар бранишь на все стороны, Юрия Даниловича сбить с великокняжеского престола всея Руси похваляешься, а того не знаешь, что он тебя здесь вдесятеро сильнее.
— Экая змея подколодная — что плетёт!.. — вспыхнул Грозные Очи.
— Вот что, княже, — сказала Марина, вставая и накидывая на голову платок. — Коли я тебе люба, помирись ты с Юрием Даниловичем. Для тебя это будет лучше, для меня вдесятеро, а для нашей общей матери Святой Руси в тысячу крат лучше того. А я иду к ханше, прощай!
Димитрий изумился. Очевидно, Марина говорил неспроста; очевидно, она знала больше, чем говорила. Димитрий хотел удержать её за руку, но ловкая девушка мигом перепрыгнула через жаровню и уже бежала к золотой ханской веже.