— Да ведь у меня тоже своя спина, — сказал Юрий. — Знаю я тоже, каково гнуть её перед ордынским ханом. Но если мы станем пугать их, нас, князей, всех повырежут, а земли русские разорят...
— До тех пор разорять будут, — отвечал Дмитрий Михайлович, — пока вы, Александров род, в ноги татарам кланяетесь и нас к тому же неволите.
— Из-за чего распря идёт? — тихо спросил Юрий, рассматривая свои перстни. — Ведь не из-за татар, а из-за того, какому роду великое княженье всея Руси достанется: нам или вам.
— Ты первый из-за этого кровь пролил, — сказал Дмитрий, и глаза его сверкнули.
Юрий не дрогнул.
— Пролил кровь, — отвечал он тихо и спокойно, — и опять пролью, если наш род будут обижать и хана слушаться не станут.
Дмитрия взорвало.
— Нет, ты скажи, зачем меня позвал и чего от меня хочешь?
Он был раздражён, весь трясся; спокойствие великого князя смущало его.
— Позвал ты меня затем, чтоб я перед тобою поклонился?
— Нет, совсем не затем, — отвечал Юрий. — Затем, чтоб мы с тобою здесь, в Орде, не губили имя русское. Ты вот через Щелкана всякую брань обо мне доводишь до Узбека...
Дмитрий покраснел и смутился.
— Обещал два выхода Орде заплатить, если меня и брата Ивана Московского изведут...
Дмитрий побледнел и встал. Встал и Юрий Данилович.
— Так вот, княже, — продолжил он, — опомнись. Жалко мне тебя. Тебе ведь всего двадцать седьмой год идёт, а я уж в пятом десятке стою. Каждое твоё слово я знаю, каждый твой замысел у меня на ладони; выйду я отсюда да и пойду к хану, и будет тебе участь отца.
Взгляд, полный ненависти и отвращения, сверкнул на лице Дмитрия. Он запустил руку за пояс и выдернул топор. Юрий приблизился и взял его за руку.
— Слушай, Дмитрий, — сказал он, — ты не разбойник, чтобы убивать меня вот так в шатре, куда я пришёл к тебе в гости. Давай так рассуждать.
Он улыбнулся спокойно и открыто, а между тем именно это спокойствие и бесило Дмитрия.
— Ты подумай: ну, убьёшь ты меня, так и сам пропадёшь, на свой род бесчестье положишь, а Руси ты этим не поможешь. Пойдём к хану вместе, я буду за старшего брата, ты будешь за младшего. Оба ему поклонимся, скажем, что раздору между нами нет больше, а не то, Дмитрий Михайлович... — Юрий отступил, и лицо его приняло зловещее выражение. — Я один пойду к хану и расскажу ему всё, что знаю. И про замыслы твои, и про переговоры с Литвой против татар, и про то, как по пути сюда посетил тебя около Казани старик волхв и какие вы заговоры делали на жизнь хана Узбека.
Дмитрий опустился на скамеечку бледный как полотно.
— Сатана ты или человек? — спросил он.
— Такой же христианин, как и ты, — отвечал Юрий, — да бояре у меня толковее твоих, не болтают. Сам видишь, в моей ты теперь воле, так что хватит, давай мириться.
Дмитрий вновь вскочил на ноги.
— Нет, постой, — сказал он, задыхаясь, — это значит, что я к тебе в холопья попал? Я теперь всегда буду перед тобой в страхе ходить? Так нет же, Юрий Данилович, уж пусть, кроме моих ушей, этого никто не услышит!
— Ты не горячись, — сказал ласково Юрий, — ты подумай сначала!
— Чего тут думать! — крикнул Дмитрий — и Юрий покатился навзничь с головой, рассечённой чуть не по самые плечи тяжёлым топором.
Как сумасшедший выскочил Дмитрий из шатра и бросился к московским боярам.
— Вы свидетели, — сказал он, — никто из тверских не виноват — я убил Юрия, я за отца отомстил.
Все бояре окаменели: никто не ожидал такой развязки.
— Ах, батюшки светы! — возопил Макун. — Изгубил-таки Дмитрий Михайлович своего недруга! — И он бросился целовать руки Дмитрия.
— Отстань, — сказал тот, — отстань, Христа ради. Уберите, бояре, тело, и пусть кто-нибудь царю доложит, что я сделал.
Москвичи с новгородцами молча положили тело на доску и понесли к великокняжескому шатру.
X. ОРДЫНСКИЕ ЗАМЫСЛЫ
Когда Узбеку доложили об убийстве великого князя всея Руси великим князем тверским, он только плюнул с досады, — так ему надоела эта борьба москвичей с тверичами.
— Пусть их режутся, — сказал он. — Юрий отца убил, Дмитрий отомстил за отца. Хоть бы все они перерезались, право, стало бы легче.
— Так никаких распоряжений насчёт Дмитрия? — спросили его.
— Никаких.
Тверичи и рязанцы поняли это так, будто Узбек доволен убийством Юрия, и мигом закричали по всей Орде, что Дмитрий в большой чести у царя и что москвичи с новгородцами теперь пропали.
Тверичи бродили по Орде с песнями, с ликованием, задирая москвичей и новгородцев, которые сильно трусили, — особенно когда возникло дело Иванца и Романца, двух Юрьевых отроков, убийц Михаила Тверского и Константина Романовича Рязанского. Иванец был уже маленький седенький человек, с реденькой бородкой, с мышиными глазками, сухой, сутуловатый, скромный на вид, подобострастный, но такой же большой гуляка, как Романец, — дюжий, белобрысый человек, с широкими плечами и сильно развитыми мускулами. Юрий всюду брал этих двух молодцов, — во-первых, потому, что они были ему преданы душой и телом, а во-вторых, он знал за ними такие дела, за которые их мало было повесить. Первым движением их, когда они узнали, что их покровитель погиб, было броситься к Чол-хану и сказать, что они принимают мусульманскую веру. Чол-хану это показалось подозрительным, и он стал допрашивать Иванца и Романца. Они раскрыли ему множество тёмных дел Юрия, и из показаний их вышло, что некоторые новгородские бояре, несколько рязанских да один московский померли не свой смертью. Тверичи, прознав про это, стали требовать для Иванца и Романца пытки, надеясь, что под пыткой те ещё много чего расскажут о Юрии. Однако пытка раскрыла такую массу интриг и замыслов, и доказала такую непримиримую ненависть к татарам и Юрия и Дмитрия, что в Орду были созваны все представители улусов, и началось совещание, как поступить с Дмитрием. Дмитрия обвиняли и в том, что он сел в переговоры со своим тестем Гедимином, — и только понял Грозные Очи, что сделал большую ошибку, убив своего противника. Удар топора выпустил тайну на свет Божий — и она сделалась его обвинительницей. Вновь Орда повернулась к новгородцам и москвичам. Дмитрий не спал, не дремали и бояре его, а хан всё откладывал окончательное решение его дела.
Марина тем временем тихо угасала, но вместе с нею угасала и Баялынь. Внезапное известие о смерти Юрия и дикий, безумный смех Марины, раздавшийся сразу после этого, — всё это так сильно подействовало на болезненную Баялынь, что у неё началась горячка, и как ни кружили около неё волхвы багдадские и ганзейские доктора, она вскоре умерла. Смерть Баялыни была смертным приговором Дмитрию Г розные Очи и его приятелю Александру Новосильскому. Чол-хан, тогдашний любимец и правая рука Узбека, первый потребовал казни тех князей, во-первых, как самоуправцев, нарушителей воли царской, во-вторых, как людей, сильно приверженных к христианству и склонных к измене Орде с Литвой, с которой воевали степняки в верховьях Дуная.
Дмитрия Михайловича заковали точно так же, как и отца, надели на него и на Новосильского колодки, судили, и 15 сентября 1325 года те же самые Иванец и Романец, в сопровождении Чол-хана, вырвали на реке Кандраклее у них сердца.
А тело Юрия Даниловича велено было отвезти на Русь и похоронить его в Москве. Хоронил Юрия Даниловича сам преосвященный Пётр, митрополит киевский и всея Руси, и тогда же заложил он у двора, построенного ему Иваном Даниловичем, первую каменную церковь московскую: Успения Пресвятой Богородицы. Вскоре и сам Пётр скончался и был похоронен в Москве, куда перенёс престол митрополичий из Владимира.
Новый митрополит, поставленный для русской церкви в Цареграде, грек Феогност, поехал уже прямо в Москву к Ивану Даниловичу. Сам Иван Данилович (у которого в этом же году родился сын Иван, впоследствии великий князь и отец Дмитрия Донского) был тогда в Орде, где тягался с Александром Михайловичем за великое княжение всея Руси, — и было горько ему, что Чол-хан держит руку тверских. Очень не понравилось Ивану Даниловичу высокомерие и бойкость тверского его соперника — и понял он, что борьба с Тверью только кровью может кончиться.