— Точно, точно! — раздались из толпы голоса.
Мустафа плюнул, повернулся и пошёл в великокняжеские хоромы. Все молчали.
— Эх, беда будет! — сказал шёпотом князю епископ.
— Знаю, — отвечал князь, — но не выдавать же мне людей православных.
Ворота хором распахнулись, из них вышли Чол-хан и Мустафа. Чол-хан заговорил по-татарски, Мустафа переводил.
— Я велю татарам, — сказал Чол-хан, — бить вас до тех пор, пока ни одного не останется. Кто верен Хану, тот переходи на мою сторону: с этой минуты — я вам князь!..
Вече молчало. Чол-хан отошёл в сторону — и из распахнувшихся ворот посыпались стрелы. Тысяцкий ударил в колокол, а Александр Михайлович провозгласил:
— За Спаса всемилостивого, за храмы Божии, за веру христианскую, за землю Русскую, за Тверь — славный город!
Он быстро сошёл в толпу. Ворота хором захлопнулись, но поверх них продолжали лететь стрелы татарские. Русские, собравшись в кучу и накрывшись щитами, пошли выбивать ворота.
Помост опустел, остался только тысяцкий у колокола, да соборный протопоп с причтом молились. Затем и они сошли.
Колокола гудели, слышны были крики, вопли; началось поголовное избиение татар — и правых, и виновных! Избивали купцов хивинских и бухарских, давно живших в Твери, избивали татарок, всегда сопутствовавших мужьям в походах и поездках.
Кровь лилась. Погреба и подвалы с мёдом и с пивом были разбиты, пьяный народ свирепел, грабил по дороге — и всем, даже своим, доставалось. Дьякон Дюдко всюду являлся на своей кобыле, работая страшным топором, потом пал он, пала его кобыла; до конца стоял молчаливый Суета, весь облитый кровью. Тверская чернь обшаривала все подвалы, закоулки, отыскивая татар; в двух-трёх местах вспыхнул пожар; а Чол-хан всё думал, что это только начало, что сейчас пристанет к нему простой народ, что это не народ против татар идёт, а князья да бояре. Смело и храбро бились его татары, стрелы носились тучами в воздухе.
Уже солнце заходило, когда татарам пришлось запереться в хоромах погибшего в Орде великого князя, а Чол-хан всё не сдавался.
— Сдавайся, Щелкан! — кричали ему бояре.
Ответа не было; из каждого оконца сыпались стрелы и выдвигались копья.
— Сдавайся, Чол-хан, — говорили ему его приближённые, — наши все побиты.
— И мы погибнем, — отвечал он, — а не посрамим чести ордынской. Пророк уже ждёт нас и причислит к лику мучеников за его святую веру.
Закатилось солнце; город был пьян от мёда и крови Из сеновалов княжеского двора тащили сено, солому, — высоко взвивалось пламя по потемневшему небу и трещали стропила. Рухнуло старое здание — ни одного татарина не осталось в городе. Улицы были заполнены пьяными и трупами. Мало кто спал в эту ночь, всюду слышались песни, крики, ругательства... Точно бред какой нашёл на Тверь — ив бреду этом многие видели проклинающую старуху.
XII. ПАДЕНИЕ ТВЕРИ
Поздно ночью, прямо с пожарища, закопчённый, окровавленный, оборванный, воротился великий князь Александр Михайлович к жене, матери и братьям, которые всё время вместе с владыкой молились и за жизнь его, и за успех великого дела: освобождение Русской земли от татар. Он вошёл в избу, отдал отрокам окровавленный топор, с него сняли разорванный обгоревший плащ, кольчугу и шлем. Князь выпил ковш мёду, умылся и переоделся.
— Теперь что будет? — спросила его угрюмая мать. — Что будет?
— Завтра же еду в Орду, предстану перед ханом и расскажу ему обо всём, — сказал владыка Варсонофий.
— Зачем? — возразил Александр.
— Ну нет, владыко святой, — захохотал Константин, — этому больше не бывать! Теперь из нас никто в Орду не поедет.
Владыка покачал головой.
— А что будет с Тверским великим княжеством? — спросил он.
Старуха Анна Дмитриевна сидела молча и сосредоточенно — пред нею стояла кровавая тень мужа и старшего сына.
— А будет вот что, — встрепенулся Александр. — Народ теперь и помимо моей воли по окрестностям Твери избивает татар поганых. Весть о нашем деле разойдётся по всему Тверскому великому княжеству — и вся Русь встрепенётся.
— Княже, — сказал Варсонофий, — послушай меня, старика! Новгородцы за тебя не встанут, а Москва против тебя пойдёт.
— Эх, правда, правда!.. — проронила старая княгиня. Молодая жена Александра Михайловича стояла, пригорюнившись, у печки и глядела на него с любовью, верой и сомнением.
— Давайте ужинать, — сказал Александр. — Я устал. Утро вечера мудренее.
За ночь азарт у тверичан прошёл, и все стали толковать и судить: что из всего этого выйдет. Отроки тысяцкого собирали убитых, в Спасском соборе служили по павшим панихиды, трупы татар вытаскивали крючьями, валили на возы и отвозили за город — хоронить в общей яме. Князь с боярами думал думу, но дума вышла бестолковая. Все храбрились и хорохорились, а пуще всех бояре Мороз и Макун. По их мнению, нужно было по всем церквам в Твери отслужить благодарственный молебен за спасение христианства и тут же облечь великого князя Александра Михайловича в сан вольного царя всея Руси.
Другие говорили, что надо немедленно идти на Москву и завоевать её. Словом, думали битый день и ровно ничего не решили. Другой, третий, четвёртый день прошли в таких же переговорах, а между тем Тверь зажила обычной жизнью. Купцы заторговали, народ заработал, на пожарищах старых хором начали ставить новые, а Александр Михайлович всё ещё обдумывал, что ему предпринять. Владыка Варсонофий раза два намекал, что лучше всего ехать в Орду, с повинной головой к Узбеку, — но его никто не слушал. Всё как-то располагало к спокойствию и ничего не деланью, хотя всем было тяжко, и все чувствовали, что добром всё это не кончится.
В Москве, напротив, всё делалось быстро.
Дня через три после Успения к крыльцу терема Ивана Даниловича, весь в пыли и в поту, прискакал какой-то незнакомый человек и с тверским говором сказал, что ему нужно безотлагательно повидать господина великого князя. Это был молодой человек высокого роста, плечистый, белокурый, с маленькими беспокойными глазками, которые так и шныряли во все стороны из-под широких белобрысых бровей.
— Ты от кого? — спросил княжеский постельничий, случившийся в сенях.
— Я сам от себя, — сказал незнакомец.
— Чего же тебе надо от господина великого князя?
— Сходи к нему и скажи, что я из Твери очень важную весть к нему привёз.
В конце концов незнакомца на всякий случай обыскали и провели в молельню. Вскоре туда прошёл князь.
— Прикажи говорить, господине великий княже! — сказал он.
— Говори, — сказал Иван Данилович, садясь на лавку у самых дверей.
— Беда у нас в Твери стряслась: в Успенье всех татар с самим Щелканом народ перебил.
Иван Данилович только бороду расчесал, уставившись глазами на незнакомца.
— Господин великий князь Александр Михайлович сам вёл народ и сам отцовские хоромы и Щелкана спалил.
— Ну, а мне-то что? Разве я этому делу причастен? — спросил мнительный и осторожный Иван Данилович.
— Сироты твои, господине великий княже, бояре тверские, сама великая княгиня Михайлова, да великая княгиня Александрова Михайловича, да княгиня Константинова Михайловича, послали меня к тебе тайком от князя. Вступись перед ханом Азбяком за сирот твоих и за неразумного князя тверского.
— Ишь ты, грех какой, — задумчиво сказал Иван Данилович. — А ты кто таков будешь?
— Панкратием меня зовут, дьяконов сын, Дюдков.
— Того, голосистого? — спросил Иван Данилович, хорошо знавший всё духовенство Руси.
— Его самого. Татары и его убили.
— И его убили? — переспросил Иван Данилович, качая головой. Дюдко ему очень нравился, и он думал как-нибудь переманить его в Москву в Успенский собор.
— На него, господине великий княже, на первого и напали, — продолжал Панкратий, несколько приободрившись. — Всех христиан в свою веру хотели поганые перевести, а пуще всего на церковников злились, — говорили, что так как святитель Пётр преставился, то теперь и ярлык его силу потерял всякую.