Тот только махнул рукой.
— Скажи ты, на смех, что ли, наговорил им страховины? — спросил боярин, когда гости ушли.
— Нет, правду я сказывал!
— И встретил ты старого черта на улице?
— Нет, не на улице. Вижу, боярин, что от тебя таиться нечего, ты ведь не выдашь!
— О чём говоришь? Вместимо, нет!
— Ну так слушай же! Помнишь, ты говорил мне ныне, когда мы от князя шли, про зазнобу?
— Как не помнить, помню: аль угадал?
— Угадал, что греха таить!
— Кто же такая?
— Чего же теперь таиться-то: жена этого самого черта Всеволожского.
Симский даже привскочил.
— Что ты? Эдакая красавица, да где же ты зазнал её?
— Зазнались мы с ней, ещё когда ребятами были, потом много лет не видались, а свиделись тогда, когда князь приехал впервой в Новгород. Как увидал я её, и не знаю, что подеялось со мной: света Божьего невзвидел я. Ну, потом стали почаще видаться, полюбились один другому, стали уже мы с ней и о свадьбе подумывать, да не так должно Бог судил: разлучили нас, выдали её за Всеволожского. Чуть ума я не решился тогда. Потом опять встретились. Не один раз в её же саду мы виделись с ней: последний раз было это перед побоищем. Как свалил я своего врага в Волхов, зело обрадовался, думал, конец всему моему горю, да и она, голубка моя, радёшенька была. Я-то извёлся весь, хотелось повидаться с ней. Оттого я и ушёл от тебя.
— Так вот оно дело-то какое, — промолвил Симский.
— Пошёл я к ней свидеться, и забыли все горе, опять заговорили о свадьбе. А тут гроза. Вдруг над самыми головами как захохочет дьявол. Блеснула молния, осветила всё, глядим, а он перед нами, окаянный, стоит.
— Может, показалось?
— Где показаться! Как живой стоит! Боярыня от страха повалилась на землю, а я, что же, покаюсь, хоть и не труслив, а тут опешил. А он-то хохочет, он-то хохочет, а потом как бросится ко мне да и хвать меня за горло; тут уж я опамятовался, хватил его в висок, он и повалился.
— Жив?
— Шут его знает, может, и помер; ударил-то я его куда как сильно; стар он, вряд ли вынесет.
— Где же он пропадал столько времени?
— Бог весть! Где-нибудь таился да козни разные проделывал.
— Надо проразузнать, а коли не убил ты его, то присматривать за ним, а то, того и гляди, князь уйдёт в поход, он смуту и заведёт здесь.
V. КАЗНЬ
Когда дружинник столкнул Всеволожского с моста и он рухнул в Волхов, холодная вода вернула ему сознание; боярин опамятовался и, несмотря на сильную тупую боль в голове, вынырнул и напряг последние силы, чтобы доплыть до берега. Он напрягал последние усилия, но намокшая одежда мешала; боярин выбился из сил, кажется, два-три взмаха — и он пойдёт ко дну.
Вдруг перед ним мелькнуло что-то тёмное; боярин последним усилием схватился за плывшее бревно, и течение понесло его.
Далеко уже остался позади мост, затихли шум и крики дравшихся вольных новгородцев, исчез и Новгород. Всеволожский потихоньку направляет бревно к берегу. Перекрестился боярин, когда почувствовал под ногами землю. Но потрясения, перенесённые им за этот день, сломили его, в глазах потемнело, голова закружилась, и он рухнул на землю.
Таким его и увидели с лодки проплывавшие мимо отец с сыном. Немало труда стоило перетащить боярина в лодку.
Солнце было уже низко, когда рыбаки добрались до своей избушки. С участием встретила старуха хозяйка неожиданного гостя, внимательно осмотрела его и улыбнулась.
— Ничего, жив будет, — проговорила она и принялась хлопотать около бесчувственного боярина.
Три недели пролежал Всеволожский. Наконец на четвёртой неделе, утром он открыл глаза и огляделся. Простая обстановка избы поразила его, он не мог понять, каким образом здесь очутился. С удивлением глядел боярин и на хозяев.
— Скажите, добрые люди, кто вы такие? И почему я здесь?
Оторопелый старик, не отвечая, бросился за перегородку.
— Авдотья, а Авдотья?! Никак, наш больной опамятовался!
— Что, родимый? — участливо обратилась вошедшая хозяйка. — Полегчало тебе?
— Да ничего, бабушка, — проговорил боярин, — только вот подняться не могу, словно всё не моё.
— Известно, об этом что и говорить: три недели без памяти лежал!
— Три недели?
— День в день; и угодил же тебя лиходей какой-то!
Всеволожский начал припоминать, что с ним было, как он попал сюда. И память начала воскресать.
Три недели прошло с того страшного дня, и в три недели много воды утекло. Вороги одолели его, все планы рушились, всё пропало! Гневом закипело сердце: кабы сила, сейчас бы полетел в Великий Новгород, силушки оставили его.
— А скажи, добрый человек, — обратился старик ко Всеволожскому, — кто таков ты будешь? Как нашли мы тебя, сумнение нас взяло: по облику да по одёже ты боярин, а как тебя занесло к нам всего мокрого да в крови, ума не приложим.
Этот простой вопрос смутил Всеволожского; скрываться не было ему причины, но и открываться не хотелось. Бог весть у кого находится он. Не вороги ли и они?
— Вам не всё равно, кто я, за вашу доброту и уход я заплачу щедро! — угрюмо проговорил Всеволожский.
— Нам от тебя ничего не нужно, — огорчившись, проговорил старик, — коли и приютили и выходили тебя, так это мы по-человечески, не из-за корысти; а не хочешь открыться нам, так и не нужно, твоё дело. Только одно скажу: добрый человек скрываться не станет, а коли ты лиходей, так лучше бы оставался там на берегу!
— Вишь, что вывез-то! — с сердцем заметила старуха. — До седины дожил, а ума не нажил.
Смутили Всеволожского слова старика.
— Не лиходей я, дед, а боярин новгородский Всеволожский.
— Ну, так и есть! То-то, вижу, обличье твоё мне знакомо: ведь ты кушать всегда изволишь мою рыбу; я тебе её поставляю.
Прошла ещё неделя. Всеволожский стал вставать с постели, силы заметно прибавлялись, могучая, крепкая натура брала своё.
— Ну, теперь, скоро можно и домой отправляться. Ох, что-то дома-то делается, — что Марфуша-то, чай, вдовой себя считает, эх, скорей бы, скорей.
Прошло ещё две недели. Всеволожский почти совсем окреп и начал собираться в Новгород.
В один день по Волхову пронёсся колокольный гул.
— Что за праздник? — тревожно спросил боярин.
— Князя встречают! — весело ответил хозяин.
— Какого князя, что городишь-то? — вскричал боярин.
— Ничего не горожу! — обиженно проговорил рыбак. — А князя, говорю, встречают, Александра Ярославовича, какого же ещё другого!
Белее мела сделался боярин, невольно схватился за сердце, готовое разорваться.
А звон продолжается и словно тяжёлым молотом бьёт по старой боярской голове, терзает его озлобленное, наболевшее сердце.
«Коли так, коли этот звон проклятый слышен, значит, Новгород не далеко. Может, хватит силушки добрести, — раздумывает боярин, — только бы на дорогу попасть».
— Ну, прощайте, добрые люди, — проговорил Всеволожский, входя в избу и обращаясь к хозяевам. — Поблагодарил бы я вас за ваш уход, да ничего со мной нетути; будете в городе, заходите ко мне, будете дорогими гостями, в долгу не останусь, век буду вас помнить.
— Да ты куда же это собрался-то? — спросил старик.
— Нужно в Новгород, ничего не знаю, что там деется.
— Э, что ты, боярин, какой тебе Новгород! Ты ещё очухайся: тебе и до половины не добраться, свалишься, — говорила хозяйка.
— Как-нибудь добреду!
— Нет, боярин, не пущу я тебя, — решительна проговорил старик.
— Нельзя мне оставаться больше, дело не терпит.
— Ну, коли уж так хочешь в город, я свезу тебя в лодке, а так не пущу.
Начались сборы, и через полчаса рыбак работал вёслами, не без труда справляясь с течением Волхова.
Солнце всё ниже и ниже садится, быстро надвигается ночь, вдали чёрным пятном обрисовалась туча.
— Быть грозе! — промолвил рыбак.
Всеволожский тревожно взглянул на надвигающуюся тучу.